ШВЕДСКО-НЕМЕЦКИЕ КОРНИ. КИЕВСКИЕ РОДСТВЕННИКИ

О деде Роберта – Эрнесте Классоне (Klassohn) – известно лишь то, что он был, согласно документам Исторического архива Эстонии (ф. 402, оп. 2, д. 12242), «человеком вольного состояния». И все. Судя по написанию фамилии Эрнест позиционировал себя как онемечившийся швед. Эти сведения, как и нижеследующие по Эдуарду Классону, были найдены автором в 2004 году на сайте Всероссийского генеалогического дерева (www.vgd.ru) в разделе А.А. Шумкова «Классоны. Материалы к родословной». Позднее у сайта сменилась администрация, и вся эта информация была удалена.

Об отце Роберта – Эдуарде Эрнестовиче (в некоторых российских документах он именовался Эдуардом Эристовичем) в том же ф. 402 Исторического архива Эстонии сохранилось несколько больше информации. Родился он в 1829-м в местечке Сусей Якобштадского уезда Курляндской губернии.* И при этом всю жизнь оставался иностранцем в Российской империи, что, тем не менее, не помешало ему сделать некоторую карьеру.

* Якобштадт теперь носит латвийское название Екабпилс, а Курляндия вошла в состав Российской империи в 1795 г. в результате третьего раздела Речи Посполитой. Напомним также читателю, что в начале XVIII века Швеция имела немалые территории за пределами собственно Скандинавии, но, проиграв Северную войну, утратила их. По Ништадтскому миру (1721 г.) Швеция признала присоединение к России Лифляндии, Эстляндии, Ингерманландии, части Карелии и некоторых других территорий, а Россия обязалась вернуть Швеции Финляндию. См., например, текст Ништадтского мирного договора на ресурсе (lvmz.lv/index.php/110-latviyskiy-muzey/ekspozicii-muzeja/istorija-latvii-1710-1917/nistadtskij-dogovor/147-nistadtskij-dogovor).

Эдуард Классон (фото из архива Александровых)

В 1846-м Эдуард поступил в аптеку провизора Константина Рейнсона в местечке Ней-Суббат (Суббат, состоявший из Старого и Нового местечек, теперь относится к Даугавпилсскому району Латвии). По сдаче экзамена за гимназический курс при Рижской мужской гимназии в 1848-м получил соответствующее свидетельство. В 1848–1852 годах он работал в аптеке провизора Гелхаара в Лемзале.* В 1850-м сдал экзамены комиссии при медицинском факультете Императорского Дерптского университета и стал его студентом**, в связи с этим в 1852 году был исключен из приписных к имению Понемун Поневежского уезда Ковенской губернии (кроме отмеченного выше источника Исторического архива Эстонии – ф. 402, оп. 2, д. 12242, у А.А. Шумкова был указан еще один – все тот же ф. 402, но оп. 3, д. 783, и обо всем этом ему сообщил Т.К. Шор из Тарту)***.

* Нынешний Лимбажи в Латвии. От Лемзале до Дерпта было не менее 200–250 км «по грунтовкам»!

** Студент и/или выпускник Eduard Klassohn/Klasson не числится в фундаментальном справочнике «Album Academicum der Kaiserlichen Universität Dorpat», Dorpat, 1889 (dlib.rsl.ru/viewer/01004461602#?page=1). Возможно, он сдавал экзамены экстерном?

*** Дерпт с 1893 г. носит имя эстонского города Тарту; после третьего раздела Речи Посполитой в составе Российской империи в 1795 г. была образована Ковенская губерния, Ковно с 1917 г. носит название литовского Каунаса, а Поневеж – Паневежиса.

Последний сюжет требует дополнительного исторического исследования: по каким обстоятельствам Эдуард, родившийся в Якобштадском уезде Курляндской губернии, в 1850-м (во время проведения 9-й народной переписи, или ревизии), т.е. в двадцать один год, был приписан к имению, находившемуся в Поневежском уезде Ковенской губернии? Понятно, что основной причиной тут были, по всей видимости, житейские перемещения его отца Эрнеста.

По «Формулярному списку о службе», заполненному в 1859 году и хранящемуся в Центральном государственном историческом архиве Украины (ф. 733, по сведениям А.А. Шумкова), Эдуард числил себя происходящим из мещан (по-видимому, в это сословие трансформировались в т.ч. и люди «вольного состояния»). С другой стороны, мещане проживали, прежде всего, в городах, а не в сельской местности. Но, вполне вероятно, что отец Эдуарда Эрнест мог заниматься каким-либо ремеслом и в богатом имении, а также работать в нем по найму, например, быть управляющим. К сожалению, отмеченные выше документы не указывают, какое ремесло было у Эрнеста или какие должности он занимал.

В 1852-м Эдуард получил в Императорском Дерптском университете свидетельство на звание аптекарского помощника. Из «Формулярного списка о службе», составленного уже в Киеве 29 октября 1859 года (по материалам, полученным автором непосредственно из ф. 707 Центрального государственного исторического архива Украины):

По удостоении Императорским Дерптским Университетом в 1852 году звания Аптекарского Помощника, Высочайшим Приказом по Гражданскому ведомству 18 Февраля 1853 года №35, определен на службу Помощником Аптекаря Клинической Аптеки Императорского Дерптского Университета тысяча восемьсот пятьдесят третьего года Февраля восемнадцатого.

И далее:

Императорским Дерптским Университетом удостоен звания Провизора 24 Сентября 1854 года.

Высочайшим Приказом по Гражданскому ведомству 16 февраля 1855 года №32 по прошению уволен от Службы.

Императорским Дерптским Университетом удостоен звания Магистра Фармации 16 Ноября 1855 года.

Первый разворот «Формулярного списка по службе» Эдуарда Классона

Второй разворот «Формулярного списка по службе» Эдуарда Классона

Магистерскую диссертацию Эдуард, уволившись с гражданской службы и находясь без казенного содержания 10 месяцев, написал на немецком языке (на нем преподавали в университете, допускалось также писать труды и на латыни). Ее название гласило: «Über das fünffach Schwefelantimon und seine Verbindung mit Schwefelnatrium» («О 5-валентной сернистой сурьме и ее соединении с сернистым натрием»), Дерпт, 1855 год.

Фамилия диссертанта была обозначена как Klassohn, а не Klasson. Можно предположить, что Эдуард, как и его отец, позиционировал себя не обрусевшим немцем, а онемечившимся шведом (правда, Роберт Классон, помня свои шведские корни, через полвека заказал себе матерчатую папку для деловых бумаг уже с золотым тиснением «Klasson»). На обороте титульного листа диссертации можно увидеть, что Медицинский факультет Дерптского университета в то время возглавлял господин Samson (Гвидо Карлович Самсон-фон-Гиммельштерн, 1809–1868).*

* По ссылке (pomnipro.ru/memorypage76694/biography) можно узнать подробности «линии жизни» этого ученого, который выпустил в свет дипломированного Э.Э. Классона. А по нижеследующей ссылке – посмотреть сканы его диссертации, выполненные Google Play (play.google.com/books/reader?printsec=frontcover&output=reader&id=bjxPAAAAcAAJ&pg=GBS.PA1).

Титульная страница и ее оборот диссертации Э.Э. Классона

Переплеты около двух десятков диссертаций (по-видимому, все они были защищены у господина Самсона) до революции находились в библиотеке Общества Русских Врачей в Москве. Это общество поддерживало связи с Киевским обществом врачей, куда скоро вступит Эдуард Эрнестович. Ну, а после революции переплет диссертации Э.Э. Классона оказался в библиотеке им. В.И. Ульянова-Ленина, и большевики не преминули поставить на его страницы свой штемпель (см. фото).

Попробуем хотя бы приблизительно перевести Предисловие, или введение, чтобы составить представление о круге научных интересов соискателя на степень магистра фармации Эдуарда Классона.

Итак, сурьма в соединениях с серой была уже достаточно часто предметом исследований. Алхимики и ятрохимики (Jatrochemiker) уделяли такое же внимание соединениям золота и ртути, но более никаких соединений других металлов c веществами не изучали.* В последующие века некоторые химики провели детальные исследования, и даже самые известные ученые занимались этим, однако некоторые факты так и остались без удовлетворительного объяснения.

В общем, примерно понятно, о чем речь. Ну, а дальше идут совсем уже ученые вещи…

* Ятрохимия (устар.), рациональное направление алхимии XVI–XVII веков, стремившееся поставить химию на службу медицине и ставившее своей главной целью приготовление лекарств. Наиболее известным ученым в данной области в XVI веке был Парацельс.

Предисловие, или введение диссертации Э.Э. Классона

В конце 1855-го Эдуард Классон, уже имея ученую степень магистра фармации, переехал из Дерпта в Киев и в декабре этого же года определился по найму в лаборанты Киевской казенной аптеки.

Из «Формулярного списка о службе»:

Высочайшим Приказом по Гражданскому ведомству 18 Января 1856 года №13 определен Лаборантом в Киевскую Казенную Аптеку с 21 Декабря 1855 года.

А в следующем году ему было дозволено посещать лекции на медицинском факультете Императорского университета св. Владимира в качестве вольного слушателя. Это следует из обмена письмами ректора Императорского университета св. Владимира Р.Э. Траутфеттера и исправлявшего должность Попечителя Киевского учебного округа Н.Р. Ребиндера, соответственно, от 10 и 24 августа 1856 г.:

Лаборант Киевской казенной Аптеки, Магистр Фармации, Эдуард Классон вошел ко мне с прошением о дозволении ему слушать лекции Медицинского факультета, при чем представил свидетельство своего Начальства о неимении с его стороны препятствий к посещению Классоном Медицинских лекций. О настоящей просьбе Классона имею честь представить на разрешение Вашего Превосходительства.

В ответном письме разрешение было получено. Подписал его попечитель Н.Р. Ребиндер, а скрепил подпись небезызвестный прежний правитель канцелярии А.А. Лазов.

       

Письмо ректора Университета св. Владимира Р.Э. Траутфеттера об Э. Классоне от 10 августа 1856 г.

        

Письмо из Управления Киевского военного, Подольского и Волынского Генерал-Губернатора по Киевскому учебному округу от 24 августа 1856 г.

Из «Формулярного списка о службе»:

Высочайшим Приказом по Гражданскому ведомству 23 Октября 1858 года №245 за выслугу лет произведен в Титулярные Советники со старшинством с двадцать первого Декабря тысяча восемьсот пятьдесят пятого года.

Из этого же «Формулярного списка о службе» следует, что Э.Э. Классон в память о Крымской войне 1853–1856 годов 24 мая 1857 г. получил бронзовую медаль на Андреевской ленте (почему-то в «Материалах к родословной Классонов» А.А. Шумкова она была обозначена как серебряная, причем со ссылкой на то же наградное свидетельство №5872).

За какие заслуги пока установить не удалось. По крайней мере, в том же документе в графе «Был ли в походах против неприятеля и в самых сражениях и когда именно?» отмечено – «Не был». Возможно, награждения «по случаю героической обороны/сдачи Севастополя неприятелю» шли широким веером: по принципу, низшее начальство представит как можно больше, а Высочайшее – отсеет, но далеко не всех.

В 1858-м Эдуард Классон, как мы уже упоминали, был произведен в чин титулярного советника, а через несколько лет получил уже чин коллежского асессора (8-й класс табели о рангах). То есть считался вполне «благонадежным чиновником». Сей термин – «чиновник» – мы встретили только один раз, в дипломе его сына Роберта об окончании С.-Петербургского Технологического института, где последний характеризуется как «сын чиновника». Из «Формулярного списка о службе» становится также известным, что Э.Э. Классон получал в то время 228 руб. серебром с копейками (включая квартирные) в год.

В 1860-м «лекарь Классон» был определен по найму в должность ассистента при терапевтическом отделении Киевского военного госпиталя сроком на один год с годовым окладом 250 рублей серебром. В ф. 707 Центрального государственного исторического архива Украины имеется по этому поводу любопытная переписка.

3 марта 1860 г. в адрес Его Превосходительства, Госп. Попечителя Киевского Учебного округа было отправлено следующее письмо:

По уважению к значительному числу кроватей в Клинических Отделениях Киевского Военного Госпиталя и вследствие представления Медицинского Факультета, Совет Университета нужным считает покорнейше просить Ваше Превосходительство определить Лекаря с отличием Эдуарда Классона, по найму, в должность Ассистента при Терапевтическом Отделении Киевского Госпиталя сроком на один год, с выдачею Классону, в виде платы, за исполнение этой должности 250 руб. серебром в год из суммы за учение [студентов], а также о разрешении оставить для исправления должности Ассистента Хирургической Госпитальной Клиники до Сентября текущего года Лекаря Миллиота, который нанят для исполнения этой должности на основании предложения Вашего Превосходительства от 28 Апреля 1859 года за №1938 с платой по 20 руб. 83¼ коп. серебром в месяц из остатков от суммы, положенной на преподавание искусств.

При этом Совет, представляя формулярный список о службе Классона при Киевской Казенной Аптеке и диплом его на степень Лекаря с отличием, имеет честь присовокупить, что Высочайшими приказами по Военному ведомству о чинах гражданских: a) от 6 Декабря 1859 г. за №53 батальонный Лекарь Муромского Пехотного полка Малецкий прикомандирован к Киевскому Госпиталю на три года в должность Ассистента Терапевтического Отделения и b) от 25 Октября того же года за №46 сверхкомплектный Лекарь Кавказской Армии Лясоцкий прикомандирован к Киевскому Госпиталю на год для исправления должности Ассистента Хирургического Отделения сего Госпиталя.

За Ректора Декан И. Нейкирх

   

Письмо Совета Университета Св. Владимира Попечителю Киевского Учебного Округа Н.И. Пирогову от 3 марта 1860 г.

   

Письмо Н.И. Пирогова в Совет Университета от 22 марта 1860 г.

 

Из письма за подписью тогдашнего попечителя Киевского учебного округа Н.И. Пирогова (скрепленного подписью правителя канцелярии Губера) от 22 марта 1860 года, которое мы не рискуем здесь полностью цитировать из-за малоразборчивого почерка, попечителя?), следует, что Николай Иванович выражал недоумение Совету Университета св. Владимира, по поводу необходимости нанимать уже третьего человека в ассистенты при госпитале:

Вследствие представления Совета У-та св. Влад. от 3 сего Марта за №647 об определении лекаря Классона, по найму, в должность Ассистента при Терапевтическом отделении Киевского военного госпиталя с платою 250 руб. сереб. в год из суммы за учение в У-те, уведомляю Совет У-та, что в Терапевтическую Госпитальную клинику определен уже Ассистентом Лекарь Малецкий, на три года, а сверх того представлен к определению в Ассистенты в ту же клинику Лекарь Кистяковский, так что их будет уже два, <…>. <…>

В ответном письме из Совета Университета св. Владимира от 2 июня того же года вся эта коллизия была разъяснена вполне отчетливо:

Его Высокородию, Госп. Управляющему Киевским Учебным Округом.

От 22 Марта сего года за №1381 Ваше Высокородие, сообщив Совету о затруднениях, встреченных Вами к определению по найму Ассистентом при Терапевтической Госпитальной Клинике Лекаря Классона, изволили предложить Совету донести Вашему Высокородию: почему в настоящее время нужен еще один Ассистент, сверх положенных по 3 § Правил для Клинических Отделений Киевского Военного Госпиталя.

На запрос по сему предмету Медицинский факультет донес Совету Университета, что Лекарь Классон, имеющий кроме того степень Магистра Фармации, владеет отличными химическими познаниями, и поэтому Медицинский Факультет нашел необходимым и чрезвычайно полезным для Студентов определить его Ассистентом при Терапевтической Клинике для производства химических исследований болезненных секретов и продуктов.

Донося о вышеизложенном Вашему Высокородию, Совет Университета, полагая с своей стороны, что для полноты клинических лекций необходимы химические исследования, которые всего удобнее могут быть возложены на Лекаря и Магистра Фармации Классона, имеет честь вновь покорнейше просить Ваше Высокородие об определении Госп. Классона по найму Ассистентом при Терапевтическом Отделении Киевского Военного Госпиталя на один год с уплатой ему за год 250 р. с. из суммы за учение, а равно выдать ему из той же суммы вознаграждения за труды его по Клинике с 1 Марта текущего года, в количестве 20 р. 83¼ к. с. за каждый месяц.

За Ректора Декан И. Нейкирх*

* Доктор философии, заслуженный ординарный профессор греческой словесности и древностей Иван Яковлевич Нейкирх (1803–1870) занимал постоянно также административные должности проректора и декана историко-филологического факультета. Что касается установления деталей финансовых отношений между Университетом и Военным госпиталем, то они выходят за рамки сих биографических очерков.

Выходит, Университет, несмотря на «прежние затруднения» Н.И. Пирогова по поводу превышения штатного расписания, еще в марте тихой сапой устроил Э.Э. Классона на должность ассистента для проведения так нужных студентам «химических исследований болезненных секретов и продуктов» и теперь просил попечителя согласиться на выплату ему жалованья задним числом!

В этой переписке всплывало упоминание о дипломе Э.Э. Классона на степень лекаря за №3785, который необходимо было прикладывать к прошению Совета Университета св. Владимира в Киевский Учебный Округ и который был затем возвращен первому.

      

Ответное письмо Н.И. Пирогову из Совета Университета от 2 июня 1860 г.

По-видимому, начальство Киевского учебного округа согласилось с этим «незначительным нарушением» (зачисление Э.Э. Классона на должность ассистента при Терапевтической госпитальной Клинике Университета) и одновременно ходатайствовало перед Госп. Министром Народного Просвещения о зачислении Э.Э. Классона на должность ассистента при Терапевтической клинике Киевского военного госпиталя (письмо от 12 июля 1860 г. за подписью помощника попечителя И.Г. Михневича). И положительный ответ из Министерства народного просвещения не замедлил последовать (письмо от 28 июля 1860 г.):

Господину Помощнику Попечителя Киевского Учебного Округа.

По уважениям, изложенным в представлении Вашем от 12-го сего Июля, я разрешаю допустить Лекаря Классона к исправлению должности Ассистента при Терапевтической Клинике Киевского Военного Госпиталя, по найму, на один год, считая с 1-го Марта сего года, с уплатою ему за сие 250 руб. в год, из суммы, собираемой за слушание лекций в Университете св. Владимира.

Министр Народного Просвещения Е. Ковалевский

Вице-Директор <А. Воронов?>

Письмо Министра народного просвещения Е.П. Ковалевского от 28 июля 1860 г.

В том же году из Университета был направлен весьма благоприятный отзыв об Э.Э. Классоне в адрес попечителя Киевского учебного округа (письмо от 22 декабря 1860 г.):

Его Высокородию, Господину Управляющему Киевским Учебным Округом.

Медицинский Факультет вошел в Совет с представлением, в котором изложил донесение Заведующего Терапевтическою Госпитальною Клиникою Профессора Меринга о том, что лекарь Классон, состоящий по найму в должности ассистента этой Клиники, удовлетворительно исполнял возложенную на него обязанность химического и микроскопического исследования микроскопических продуктов в Терапевтической Госпитальной Клинике, чрез что студенты имели случай удостовериться в важном для врача значении современного применения Патологической Химии и Микрографии и вместе с тем могли участвовать в сказанных исследованиях и приобресть нужный для этого практический навык.

Причем Госп. Меринг присовокупил, что получаемое Классоном содержание (250 руб. в год) крайне незначительно в сравнении с трудами Госп. Классона и что в настоящее время при Терапевтическом Отделении Военного Госпиталя нет штатного ассистента, который бы мог означенными исследованиями заниматься и определить такого ассистента в скором времени нет возможности, потому что из казеннокоштных студентов (единственно имеющих право на эту должность) нет ни одного, который бы имел нужные для того знания, на что в течение одного года желающий мог бы их приобресть.

Поэтому Медицинский Факультет, вполне соглашаясь с мнением Госп. Ординарного Профессора Меринга иметь опытного Помощника для химических и микроскопических исследований, просит Совет Университета ходатайствовать об оставлении Лекаря Классона еще на один год по найму Ассистентом при Госпитальной Терапевтической клинике с увеличением его содержания наравне с содержанием, получаемым Помощниками Директоров Факультетских Клиник.

Донося о вышеизложенном Вашему Высокородию, Совет имеет честь покорнейше просить об оставлении лекаря Классона еще на один год по найму в должности Ассистента при Терапевтической Госпитальной Клинике с назначением ему содержания 350 руб. сер. в год из суммы за учение, которой ныне налицо 15059 руб. 95¼ к.

<…> Ректор Н. Бунге*

* Доктор политических наук, заслуженный ординарный профессор по кафедре полицейского права Николай Христианович Бунге (1823–1895) в 1859–62 гг. «состоял в должности ректора по назначению».

      

Отзыв Совета Университета от 22 декабря 1860 г. о деятельности лекаря Классона

24 января 1861 года последовало письмо Н.И. Пирогова в Министерство народного просвещения с изложением вышеприведенных аргументов и с «покорнейшей просьбой разрешить оставить Лекаря Классона, по найму, еще на один год ассистентом Терапевтической госпитальной клиники военного Госпиталя с уплатою ему за год 350 руб. сереб. из суммы, собираемой за слушание лекций»:

<…> Ныне Совет У-та по ходатайству Медицинского факультета <нрзб. – докладывает?> мне, что Лекарь Классон удовлетворительно исполняет возложенную на него обязанность химического и микроскопического исследования микроскопических продуктов в Терапевтической Госпитальной клинике <…>. <…>

         

Письмо Н.И. Пирогова Министру народного просвещения от 24 января 1861 г.

С аргументами Попечителя Киевского Учебного Округа Н.И. Пирогова 14 февраля 1861 года согласился товарищ Министра народного просвещения Муханов (вроде бы такая фамилия вырисовывается из завитушечной росписи). И, действительно, Евграф Петрович Ковалевский был назначен министром 23 марта 1858 года, а его заместителем – Н.А. Муханов, с 17 апреля того же года.

И 28 февраля 1861 года обстоятельный и пунктуальный Н.И. Пирогов известил Совет Университета Св. Владимира о согласии Министерства Народного Просвещения «разрешить допущенного к исправлению должности Ассистента при Терапевтической Клинике Киевского Военного Госпиталя Лекаря Классона оставить по найму в этой должности еще на один год, считая с 1 будущего Марта, с уплатою ему за сие 350 руб. из суммы, собираемой за слушание лекций в У-те Св. Владимира».

Письмо товарища Министра народного просвещения Н.А. Муханова Н.И. Пирогову от 14 февраля 1861 г.

Письмо Н.И. Пирогова от 28 февраля 1861 г. в Совет Университета Св. Владимира

«Благополучный чиновник» (как мы его определили) Э.Э. Классон не чуждался в то же время отстаивания интересов общества. Об этом становится известно из публицистической статьи писателя Николая Лескова «Вопрос о народном здоровье и интересы врачебного сословия в России», помещенной в томе (номере) VII журнала «Время» за 1862 год. В ней он анализирует, в частности, публикации в киевском еженедельнике «Современная Медицина»:

Собственно, о положении врачей и об их отношениях к начальствующим лицам у нас начали говорить очень недавно (около двух лет назад) и то в малораспространенном специальном издании, с которым едва ли кто-нибудь и знаком из людей, не принадлежащих к медицинскому сословию. Но несмотря на это, вопрос об интересах врачующего сословия обработан гораздо многостороннее и тщательнее, чем вопрос об интересах людей, требующих врачебной помощи. Этой обработкой русская литература обязана профессору [киевского] университета св. Владимира А.П. Вальтеру, издающему еженедельную медицинскую газету «Современная Медицина».

В два года, которые продолжается это издание, оно, как мы уже сказали, успело выяснить этот вопрос настолько, что теперь можно более или менее безошибочно определить положение нашего врачебного сословия и искать меры к улучшению этого положения, одновременно с изысканием средств беспомощности наших поселян в врачебном отношении.

Из ряда статей, напечатанных в течение двух лет в газете профессора Вальтера врачами и не врачами, явствует:

1) что городские и уездные врачи, обязанные ех officio (официально) облегчать недуги городского и сельского населения, никак не могут этого сделать, потому что им нет времени лечить народ, потому что они заняты самыми разнообразными служебными обязанностями и что вследствие беспрерывных хлопот по службе они отстают от науки и чем долее служат, тем менее становятся достойными звания врачей;

2) что вознаграждение, получаемое этими медиками от казны (190 рублей серебром в год), не дает им никакой возможности жить честным образом, а вследствие того, как сказано в «Современной Медицине», их по преимуществу «питают взятки» с тех статей, где медик является не врачом, а чиновником, наблюдающим за ненарушением законов о народном здравии. Понятно, что при таких условиях городской и уездный врач в большинстве случаев перестает быть в мнении общества врачом и считается только чиновником. Его официальное положение и необходимость пользоваться этим положением ради приобретений удаляют от него народ и ставят его в неблагоприятном свете перед людьми с развитыми понятиями о чести и «обязанностях»;

3) народ не любит врачей за преследование тех самоучек, которые лечат его болезни домашними средствами и теплым словом участия; и

4) в народе живет страшное отвращение к больницам и госпиталям, которое можно объяснить тем, что, по словам «Современной Медицины» (1861 г., №42), «смертность в наших госпиталях особенно велика, наука по большей части далека от них, а честность и добросовестность еще дальше».

Мы далее не будем разбирать весьма актуальную, даже для современного российского общества, статью Н.С. Лескова о тяжелой ситуации с медицинской помощью населению, а остановимся лишь на следующем сюжете, из которого следует, что и Эдуард Классон пытался внести посильную лепту в его обсуждение:

Начало статьи Э. Классона в «Современной медицине» №42 за 1861 г.

Из статей, написанных самими врачами в «Современной Медицине», видно, что прежде всего, нужно, чтобы врач был врачом, не делаясь чиновником, нужно, чтобы врача полюбил народ. <…> Наконец, нужно подвергнуть немедленному пересмотру аптечный устав, представляющий ряд беспрерывных стеснений: увеличивать число аптек нельзя; лекарства непомерно дороги. Аптекарская такса – самая несообразная из всех такс, с которыми не могут еще у нас расстаться. Компетентные люди давно указывали на бесчисленные ее недостатки, и наконец в августе месяце прошедшего года медицинским советом издана новая такса, которая, по напечатанному отзыву магистра фармации Э. Классона, «служит новым доказательством, что у нас важные вопросы решаются людьми, мало знакомыми с предметом» [(1861 г., №42)].

Г. Классон говорит:

«Рассмотрев таксу с начала до конца, я не нашел ни одного параграфа, из которого можно бы видеть удовлетворительное решение задачи. При назначении новых цен составители руководствовались совершенным произволом: дешевые средства получили высокие цены, другие, стоимость которых выше, должны быть продаваемы дешевле, при третьих назначены две или три различные цены, так что нельзя знать, которою должно руководствоваться при назначении цен на лекарства».

В статье магистра фармации Классона приведено несколько доказательств совершенной негодности новой аптекарской таксы. А между тем, какой поднимается гвалт, когда кто-то начнет хлопотать о новой аптеке.

Нам нечего указывать, какими путями может правительство оказать свое содействие тому, чтобы народ не смотрел на врачей как на чиновников, чтобы аптек было столько, сколько их нужно и сколько их может существовать; тогда не нужна будет и аптечная такса, имеющая смысл только при монополии.

Отметим здесь, что магистр фармации Э. Классон, конечно же, был знаком с профессором кафедры физиологической анатомии и микроскопии Киевского университета Александром Петровичем Вальтером, заодно издававшим «Современную Медицину». Оказывается, что последний тоже заканчивал Дерптский университет, но четырнадцатью годами ранее – в 1841-м. А Николай Семенович Лесков с 1849 года жил в семье своего дяди, профессора того же университета Сергея Петровича Алферьева, в дом которого был вхож и А.П. Вальтер. Н.С. Лесков посещал лекции на различных факультетах, а А.П. Вальтер уговорил его опубликоваться в «Современной Медицине». Вот как тесно переплетались упомянутые персонажи.

Обращение автора непосредственно к публикации Э. Классона в «Современной Медицине» позволило обнаружить еще несколько нетривиальных тезисов:

Вместе с таксою издана и часть русской фармакопеи, но она во всех отношениях недостаточна, и слабое состояние своего труда, должно быть, сознавали и сами авторы, потому что они ее издали только в виде прибавления к таксе, под заглавием «Наставление для приготовления лекарств, вновь в таксу введенных, с описанием, где сие нужно, их физических качеств и действия на оные химических реагентов». Притом сказано, что остальные лечебные средства внесены в общую Российскую фармакопею.

Таким образом, настоящая Российская фармакопея состоит из этих двух частей: одной – изданной много лет назад, другой – изданной теперь. Что первая не соответствует современному состоянию науки, это само собою разумеется, что вторая часть еще менее удовлетворительная, этого нельзя было предполагать, и потому на ее недостатки следует указать.

<…> При выборе принятых вновь в фармакопею средств авторы, по-видимому, руководствовались менее успехами наук химии и фармакофизиологии, чем так называемой практической, т.е. эмпирическою медициною. По авторитету Jonas’а, James’а и особенно Rademacher’а принято множество средств. Почти все эти средства очень сложны и состоят иногда из самых разнородных ингредиенций, имеющих совершенно различное физиологическое действие, и они составлены против правил химии. Словом, они по большей части сходны с так называемыми специфическими средствами профанов, и явно видно, что они составлены любителями одного эмпиризма.

К чему же это поведет, если из фармакопеи сделать выбор рецептов? Пора было бы перестать лечить по готовым рецептам, это удобно может быть только для людей, не знакомых с рецептурой и фармакологией; они до настоящего времени имели затруднение составить для каждого симптома лекарство в удобной форме.

Составители новой (части) фармакопеи помогли этому горю: pilulae copaivae, pilulae copaivae cum cubebis, pilulae ferri jodati, pilulae mercuriales Hoffmanni и несколько сортов pilul purgantes теперь должны быть готовы в аптеках для лиц, не знающих как составить эти пилюли.

<…> При наименовании лекарств вообще на свете служили основанием следующие обстоятельства: лекарства были названы, во 1-х, по их химическому составу; во 2-х, по их физическим качествам; в 3-х, по их физиологическому действию; в 4-х, по автору, их изобревшему; в 5-х, по случайным обстоятельствам; в 6-х, чтобы скрыть под невинным названием вредный состав средства; в 7-х, чтобы под громким названием привлечь покупателей из легко верующей массы. Все эти названия без всякой критики одобрены издавателями новой фармакопеи.

Хотя и фармакопея не должна представлять одно только личное мнение автора, и потому в ней неуместно придерживаться одной или другой номенклатуры исключительно, особенно, если чрез то следовало заменить общеизвестные названия другими, менее удобными, но все-таки не следовало б и употреблять названий, явно ложных или таких, которые легко могут дать повод к важным ошибкам.

Так же заслуживает порицания то, что в этой фармакопее старые, вполне понятные и определенные, названия заменены новыми, которые ни в каком отношении не лучше прежних. Некоторые же названия получили атрибуты явно ложные или, по крайней мере, лишние, так что, судя по ним, надобно полагать, что препараты имеют другой состав, чем это действительно есть. Так, например, вместо Solutions natri nitrici употреблено название Liq. natri nitrici Rademacheri; к чему служит здесь слово «Rademacheri»?

Название Syr. cichorei c. rheo для препарата, приготовленного из Rad. taraxaci, rad. rhei, воды и сахара, выражает явную ложь. И, наконец, названия Empl. miraculosum Rademacheri, Elixir magnum stomachicum Stonghtoni, Pil. majors Hoffmani, pulv. antihectico-scrofulosus Goelisii скорее можно было бы искать в афишах, чем в научной фармакопее.

<…> После сказанного видно, что изданная фармакопея не совсем удовлетворяет современным потребностям, и я полагаю, что правительству неудобно издавать фармакопею, соответственную ее назначению, и мы не вправе этого от нее ожидать. Фармакопея есть труд совсем научный; фармакопея, собственно говоря, есть дело частное, дело аптекарей, врачей, медицинских обществ. Инициатива такого дела должна выходить от них; они могут стараться о создании хоть, например, всемирной фармакопеи, которую правительство может обратить потом в закон.

В общем, киевский ученый лекарь не оставил камня на камне на противоречивом документе, вышедшем из недр Медицинского совета Министерства Внутренних дел. Он даже попенял авторам «Наставления для приготовления лекарств…» на то, что оно «писано на латинском языке, заимствованном у какого-то неизвестного писателя»! Правда, редакция «Современной Медицины» попыталась смикшировать уж совсем неблагоприятное впечатление, создававшееся после чтения этой статьи, и снабдила ее небольшим послесловием, где заодно лягнула известного в прежнее время врача Иоганна Готтфрида Радемахера (его имя было введено в упомянутую выше микстуру «Liq. natri nitrici Rademacheri», как считал Э. Классон, в рекламных целях):

Мы не понимаем, почему такое предприятие не может быть начато и правительством; напротив, следует благодарить и за эту фармакопею, потому что не существовало никакой. Не ждать же, пока кому-нибудь вздумается написать новую фармакопею. Но мы, главным образом, не одобряем того, что сочинители таксы и фармакопеи скрыли свои фамилии. За научный труд следует сочинителю взять на себя научную ответственность, и ни в каком случае весь медицинский совет Министерства Внутренних Дел не может быть, пред ученым светом, ответчиком за эту, как говорит госп. Классон, неудовлетворительную и несовременную фармакопею.

Грустно видеть, как успехи науки у нас поздно и мало влияют на жизнь. Мы все еще не можем расстаться с каким-нибудь жалким сумасбродом вроде Радемахера!

Начало статьи Э. Классона в «Современной Медицине» №45 за 1860 г.

Оказывается, это была не первая публикация Э. Классона в «Современной Медицине», начавшей выходить годом ранее. В №45 за 1860 год этой газеты была опубликована его статья «О производстве судебно-химических исследований», где автор разбирает с практической точки зрения последствия того, что «по последнему изданию Свода Законов, как и прежде, аптекари обязаны производить судебно-химические исследования, в присутствии врача, назначенного для того Врачебною Управою».

И Эдуард Классон делает достаточно негативный вывод:

Для того чтобы судебно-химические исследования были производимы по правилам науки и законов, у нас сами исследования и относящийся к тому протокол подвергаются многократному контролю. Но как мало контроль этот соответствует потребности, это явствует из того, что часто протоколы, содержащие бессмысленную чепуху и погрешности против законов химии и логики, принимаются формальным порядком.

При самом исследовании должен присутствовать, Врачебною Управою назначенный, медицинский чиновник. Во всяком случае, этот чиновник или имеет надлежащие знания о деле или нет. Если он этих знаний не имеет, то и присутствие его совершенно излишне; если же он их имеет, тогда было бы лучше, чтобы он сам производил исследование, потому что химический анализ есть такого рода дело, где присмотром нельзя контролировать злонамеренного или обучать несведущего.

Но нас в этой публикации заинтересовали, прежде всего, ценные биографические штрихи из деятельности бывшего аптекарского помощника:

Большинство же фармацевтов имеет знания, соответствующие их воспитанию и занятиям, которые суть следующие: в частных аптеках ученики занимаются до 16-ти часов в сутки мелкою продажею, составлением лекарств по рецептам и приготовлением технических препаратов; химические же [препараты] в аптеках, с очень редкими исключениями, не приготовляются, по недостатку лабораторий, аппаратов и знаний.

Об обучении учеников нет и речи; аптекари находят более выгодным, если ученики для них работают, чем если бы они занимались науками; и поэтому обыкновенно ученики получают до 20 руб. для того, чтобы они могли заплатить за свое приготовление к экзамену, что благодаря программе почти всегда в течение 6-ти недель удается. По истечении этих шестинедельных научных занятий помощник поступает снова на 3 года в аптеку, где он кроме прежних занятий еще имеет новое – писать сигнатурки.

К сюжету об обучении учеников Э. Классон делает такое примечание:

Насколько это мне известно, то только в Риге аптекари обучают своих учеников. По законам, Господа инспекторы при всякой ревизии должны удостоверяться о научном образовании учеников; но по недостатку знаний фармации это им [выполнить] невозможно, и потому они о том не упоминают.

То есть он, находясь в Киеве, следил за аптекарскими делами в другой провинции Российской империи, где раньше жил и работал, и не только в оной.

И далее:

Приготовленный таким образом он [(помощник аптекаря)] приступает к Университетскому, научному образованию: в течение 16 месяцев в Дерптском, или 9 месяцев в прочих русских Университетах (в Москве большинство фармацевтов, слушающих лекции, в течение этих 9-ти месяцев еще занимаются в аптеках, и лекции засчитываются, лишь бы за них было заплочено; к экзамену же можно приготовиться в более короткое время – по запискам и программам), он слушает лекции всех естественных наук вообще, а фармации, фармакогнозии и фармакологии – [обучается] специально.

Затем он сдает экзамен (только в Берлине при экзамене [на] Провизора требуется практическое производство судебно-химического анализа) и приготовляет (покупает) препараты. Каковы после этого знания большинства Провизоров (содержателей аптек), об этом нетрудно судить, а все они без исключения обязаны сделать судебно-химические исследования, хотя впрочем они сами их редко когда и делают, а поручают это помощнику или даже ученику, который с помощью руководства решает сомнения Врачебной Управы (я, быв учеником, два раза производил судебно-химический анализ).

Далее «Современная Медицина» публиковала и протоколы заседаний Общества Киевских врачей – «некоммерческой организации», функционировавшей с 1840 года и завоевавшей определенный авторитет в городе и губернии (с 1862 года она стала самостоятельно издавать свои протоколы). А Э. Классон, оказывается, был членом этого общества с 1861 года. И в публикациях сухих, казалось бы, протоколов обнаруживаются весьма замечательные черты поведения Эдуарда Эрнестовича.

Так, в мае 1861-го он прочитал в заседании Общества сухую, опять же на первый взгляд, статью о таком уже распространенном лекарстве как дигиталин, который приготовлялся из наперсточной травы и использовался как регулятор частоты сокращений сердечной мышцы у человека:

<…> Переходя затем к самому предмету, автор приводит анализы наперсточной травы, сделанные Гомоллем, Вальцем и др., и находит, что не все химики один и тот же предмет называют дигиталином, и что продажный дигиталин есть механическая смесь [собственно] дигиталина, дигитазолина, дигитализетина, парадигеталина и дигитолякрина.

<…> Затем г. Стадион благодарил госп. Классона за обращение внимания на предмет столь для него интересный и присовокупил, что достоинство результатов сообщенных в [его] диссертации «О действии дигиталина», нисколько не уменьшается статьею госп. Классона, но что для полноты исследования он (госп. Стадион) намеревается предпринять химический анализ оставшихся у него granules de digitaline, с которыми он экспериментировал.

То есть, по сути Э. Классон ненароком упрекнул своего коллегу в том, что он проводил опыты на живых организмах с лекарством непонятного состава, написал после этого диссертацию, с определенными научными выводами, и лишь теперь будет изучать это самое лекарство!

В январе 1863-го Эдуард Эрнестович прочитал доклад «Случай выздоровления после отравления фосфором»:

Больная приняла несколько массы для зажигательных спичек и почувствовала боль в животе. Сейчас же подана была ей медицинская помощь, состоящая в назначении рвотного из Ipecac[uanha] [(рвотного корня)], а также Magn[esia] ustae [(жженой магнезии)] и Calc[ium] hypochlorosae [(гипохлорит кальция?)]. Через 2 дня она уже была здорова.

В апреле 1864-го Эдуард Эрнестович вновь будировал сию чувствительную тему, оттолкнувшись от такого сюжета:

Госп. Классон, по поводу возбужденного Миллиотом в заседании Общества 17-го декабря 1863 г. вопроса о частоте отравления в г. Киеве спичками и о заменении состава, употребляемого ныне для их заготовления, новым безвредным, сообщил, что проще всего было бы заменить фосфор спичек таким неядовитым веществом, которое при трении столь же легко горело как фосфор и которого бы цена не была дороже последнего. Во всех этих отношениях, по его мнению, предложение употреблять для этой цели красный фосфор совершенно неуместно, так как он не горит. Предложение это, впрочем, уже давно было предметом полемики в иностранных журналах, и об нем почти уже сказано последнее слово.

Далее оратор приводил конкретные составы зажигательной смеси для спичек (но без фосфора), которые были опубликованы «во многих технических немецких журналах».

В конце своего сообщения госп. Классон обратил еще внимание Общества на то, что в Киеве продаются [леденцовые] конфекты и игрушки, окрашенные ядовитыми красками, которых бы тоже не следовало упустить из виду. Госп. Неметти при этом заметил, что Бертолетовую соль не так легко употреблять в технических работах, ибо, как известно, при этом легко могут случиться опасные взрывы. Заметив еще, вместе с госп. Клионовским, что вообще трудно запретить продажу спичек и других вредоносных вещей, госп. Неметти присовокупил, что подобные запрещения принесли бы даже больше вреда, чем пользы; так, например, запрещение не продавать горько-миндальное масло неуместно потому, что не оно вредно, а [вредны] те примеси, которые находятся в нем, а именно нитро-бензид.

На это госп. Классон возразил, что если действительно невозможно запретить вещей необходимых для ежедневного употребления, то все-таки можно запретить вредные к ним примеси: фосфора – к спичкам, мышьяка – к конфектам и нитро-бензида – к миндальному маслу, и что наблюдение за тем, чтобы не были деланы подобные злоупотребления, по закону составляет прямую обязанность Врачебной управы.

К сожалению, как мы увидим, Врачебная управа Киева проигнорировала рекомендацию Э. Классона. Так, в мае 1873 г., т.е. через девять лет после описанных выше эксцессов, на заседании Общества были подробны изложены истории длительного лечения двух молодых женщин (обеим было по 19 лет – Марии Бельской, киевской дворянки и Марии Янковской, жены чиновника из Воронежа):

Оба эти случая имеют много сходного между собою и могут быть отнесены к обыкновенной форме фосфорного отравления. Хотя наблюдались нервные и геморрагические явления, но они были в слабой степени.

Различие в течении болезни [при назначенном лечении] следующее: в первом случае были запор, задержание мочи в течение трех суток [(удалялась катетером)], слабая иктерозная окраска кожи и боли в сочленениях; во втором же случае – понос, бред, коматозное состояние, icterus в сильной степени и кровотечение из матки. Как последствия местного действия фосфора в первом случае – [надолго приобретенные] кардиальгические боли, во втором – катар кишек и желудка.

То есть власти Киева (в первую очередь – Врачебная управа) не предприняли ровным счетом ничего, чтобы заставить фабрикантов и купцов отказаться от производства и торговли опасными спичками и перейти на безопасный товар.

То же самое, по-видимому, было и с «[леденцовыми] конфектами и игрушками, окрашенными ядовитыми красками». Но Эдуард Эрнестович ответственности за это нести, конечно же, не мог. Трудно сейчас сказать, осознавал он или нет тщетность попыток своих коллег воздействовать на власти для создания более безопасной «санитарно-эпидемиологической обстановки» в Киеве.

Тем не менее, Эдуард Классон почти регулярно ходил на заседания Общества врачей (и оплачивал ежегодный членский взнос в 5 руб. серебром) до самой своей смерти в 1875-м.

Юная Анна Вебер с матерью и, по-видимому, со старшим братом, Дрезден

Вернемся несколько назад, чтобы обрисовать личную жизнь Э.Э. Классона.

Как свидетельствует запись в метрической книге киевской Евангелическо-лютеранской церкви св. Екатерины (находилась на Лютеранской ул., 22), в 1863 году Эдуард Классон женился на упомянутой выше девице Анне Вебер, дочери дрезденского фабриканта, работавшей до этого в России гувернанткой, – она учила господских детей немецкому и французскому языкам:

№ 11. 18 июля 1863 года обвенчаны Эдуард Александр Юлиус Классон (Klassohn), коллежский асессор, магистр фармации, сын Эрнста Классона, уроженец г. Сусея (Gross Sussey) в Курляндии, 32 лет, и Анна Эмилия Вебер, дочь директора фабрики Карла Вебера, уроженка г. Хемниц (Chemnitz) в Саксонии, 20 лет, оба лютеранского вероисповедания (ф. 224 Центрального государственного исторического архива Украины).

Выходит, муж был старше жены на 12 лет. В то же время из отмеченного здесь возраста Эдуарда Эрнестовича – 32 лет – никак не получается, что он родился в 1829-м. Даже если в самом конце 1863 года ему исполнится 33 года, то отсюда получается год рождения – 1830-й. Разгадка может быть вполне простой: сия «чересполосица» происходила из-за различных календарей, применявшихся в Российской империи (вместе с Русской православной церковью она жила по юлианскому календарю) и в Лифляндии, Курляндии, Эстляндии (по-видимому, использовавших еще и григорианский календарь).

И в XIX веке между ними накопилась разница в 12 суток. Так что если Эдуард родился, скажем, 6 января 1830 года по новому стилю, то по старому это будет 25 декабря 1829-го.

О шведском происхождении Эдуарда Эрнестовича его жена Анна Карловна, урожденная Вебер, впервые рассказала своим внукам в 1915-м. Как вспоминал Иван Классон, еще проживая летом 1907-го в Ловисе (или Ловиизе) – части Финляндии, населенной преимущественно шведами, – они, дети, замечали там много Иохансонов и других людей с фамилиями, оканчивавшимися на «сон» (сын, по-шведски).

Здесь необходимо сделать небольшое отступление.

Естественно, что автор этих строк, услышав еще в детстве о шведском происхождении своих предков, на склоне лет подумывал о том, как бы хорошо «найти корни» в собственно Швеции. Однако для этого необходимо было потратить не одну тысячу долларов, чтобы приехать на родину предков и поработать не один месяц в местных архивах. Доллары тогда, в общем-то были, а вот достаточного времени на Швецию – не особенно. Поскольку приходилось «зарабатывать на пенсию» в России.

Но тут в 1999-м в Москву одновременно с Мариной Михайловной Гардениной из Брюсселя (наши родственники Гарденины будут описаны в очерке “«Классонята». Родственники Гарденины”) приехал ее кузен, Кристиан Сундгрен (Christian Sundgren). Он работал в МИД Финляндии, т.е. в Хельсинки, заместителем директора департамента по международному сотрудничеству. Чтобы больше не возвращаться к родственным связям Гардениных и Сундгренов, отметим здесь, что отец Марины – Михаил Федорович – еще в царской России женился на финской шведке Эмси Сундгрен, у которой был брат Альберт – отец Кристиана. Г-н Сундгрен тогда очень интересовался биографией Р.Э. Классона и его предками будучи сам шведом.

И мы вроде бы договорились, что он при возможности съездит на свою «историческую родину» и поработает там в архивах. Тем более, он сам собирался написать некую вещь о Р.Э. Классоне. При выводе первого варианта этих биографических очерков «на финишную прямую» я вспомнил о г-не Сундгрене и в 2009-м, уже будучи на пенсии, отправил ему электронное письмо: мол, как поживает «Klasson story» и насколько успешно ему удалось поработать в шведских архивах?

Он мне довольно быстро ответил, хотя жил уже не в Хельсинки, а в Париже:

It is hard to believe that 10 years have gone since we met. Very good that you are almost finished with your Klasson work. I cannot say the same. A first manuscript is already there this some years but my editor wanted me to make some changes to the structure. And this work has not been done. Also I have to say that there is not much that I found in Swedish archives. The link – a concrete link between Robert’s father and Sweden is still missing. But I [am] working on it. I am living in Paris since beginning of 2007 and have been busy with a lot of new job challenges.

В общем, за десять лет г-н Сундгрен конечного продукта по Р.Э. Классону так и не создал, да и связей его предков, давно обосновавшихся в Прибалтике, со шведскими праотцами пока не установил, хотя и «работает над этим». А каково было бы выполнить эту сложную задачу автору, с его знанием английского лишь на уровне разговорного: «how do you do?», «how much?» и т.п.? Кстати, в начале 2011-го из постороннего, но родственного источника неожиданно выяснилось, что г-н Сундгрен работает теперь не над «Klasson story», а пытается создать некое «художественное повествование с множеством связей между настоящим и прошлым, и, конечно, исходная идея теперь абсолютно иная – роль шведов в истории России». Как может понять читатель, последняя тема, пусть и весьма интересная, не имеет непосредственного отношения к нашим биографическим очеркам.

Кроме того, для установления каких-либо связей предков, давно обосновавшихся в Прибалтике, со шведскими праотцами необходимо было бы проторить «встречную тропинку» в архивах Литвы, Эстонии и Латвии. Чтобы, возможно, найти истоки: кто же из предков Р.Э. Классона приехал в Курляндию (или шире – в Прибалтийский край) из Швеции или же они «испокон веков» жили в этой самой Курляндии (Прибалтийском крае)? Однако Литва, Эстония и Латвия уже давно стали самостоятельными государствами, где русских не любят и «русский язык совсем не понимают». Опять многое упиралось не только в хорошее знание английского, но и уже литовского, эстонского и латышского…

И это отнюдь не пропагандистское «общее место», а вполне реальный барьер, воздвигнутый «прибалтийскими националистами». Например, в информационной системе Национальных архивов Эстонии (сайт www.ra.ee, AIS – Arhiivi infosüsteem) английская версия имеется только на самом верхнем уровне, а ниже она «плавно переходит» на родной, эстонский язык.

Так, при поиске по ключевому слову «Klassohn» и нажатии опции «OTSI» («Поиск») появляется строка со следующими атрибутами: «Pealkiri» – Klassohn, Eduard, «Leidandmed» – EAA.402.2.12242 (это отмеченный уже выше источник про Эрнеста Классона как «человека вольного состояния»), «Piirdaatumid» – 1850, «Liik» – Arhivaal и т.д.

Примерно то же самое высвечивается при поиске по «Eduard Klasson»:

И как я с этой «эстонской мовой» мог бы заказывать, например, копии документов? Так что большое спасибо г-ну Шумкову и его партнерам, например, Т.К. Шор из Тарту, за проделанную ими ранее работу для Всероссийского генеалогического дерева, в части Классонов-Мотовиловых!

В сентябре–октябре 2013-го автор сих строк сам вступил в переписку с Центральным государственным историческим архивом Украины и за небольшую сумму в 100 евро (эквивалент стольких-то гривен) стал счастливым обладателем сканов документов, имеющихся в сем архиве по Э.Э. Классону и которые мы выше уже приводили. При этом ф. 733 почему-то был уже преобразован в ф. 707, но это такие мелочи!

Несколько позже автору пришла «гениальная мысль»: «шведские корни» не очень знатных Классонов были, возможно, настолько древними, что по ним могли и не сохраниться письменные свидетельства. Допустим, наши предки испокон веков жили в современной Прибалтике и к тому же давно утратили какие-либо связи со своими возможными родственниками в собственно Швеции. Кроме того, крупные державы, включая Россию, Швецию и Речь Посполитую, постоянно воевали между собой за прибалтийские земли, которые регулярно переходили из рук в руки. Это тоже не способствовало поддержанию потенциальных родственных связей…

Для профессиональных исследователей человеческих связей между Швецией и нынешней Прибалтикой (включая предполагаемую миграцию Классонов из первой во вторую) все же остается возможность поработать с записями в церковных книгах обеих территорий и в уже упоминавшихся архивах. Мы за эту титаническую работу, конечно же, взяться уже не в состоянии. Вернемся в век девятнадцатый.

В 1868-м у Классонов родился сын, названный при крещении (в той же Евангелическо-лютеранской церкви св. Екатерины) по лютеранскому обычаю двойным именем – Роберт Артур (кроме того, у них появились на свет и две девицы, о которых речь впереди):

№ 22. Роберт Артур. Родился 31 января, крестили 9 апреля 1868 года в Киеве. Родители: коллежский асессор Эдуард Александр Классон (Klassohn) и законная жена его Анна Эмилия урожденная Вебер, оба лютеране. (ф. 224 Центрального государственного исторического архива Украины, Киев)

Здесь указана дата рождения по старому стилю, которого вынуждена была придерживаться лютеранская церковь, по новому стилю это было 12 февраля. Российская империя в своем делопроизводстве тоже придерживалась старого стиля.

Однако теперь (после 1 марта 1900 г.) отмечать годовщины рождения Р.Э. Классона правильнее не 12-го, а 13 февраля! См. например «Старый и новый календарные стили» (Старый и новый календарные стили – Схемы и пособия).

Александровская ул. (справа – церковь Рождества) дореволюционное фото

Из большого списка врачей, опубликованного в «Киевском телеграфе» 27 и 30 августа 1871 года в связи с приходом в город холеры, следовало, что участковый врач д-р Классон проживал в это время на Александровской ул. (Подол) в доме Снежки (Снежко). Выходит, этот дом можно считать «классоновским местом»?! Родственники Александровы могут считать его и своим, «александровским местом», поскольку в нем уж точно появилась их прародительница Элла Эдуардовна (в 1871 году)!

Здесь мы уделим несколько места описанию бытовых условий, в которых обитали тогда киевляне.

6 марта 1870 года «Киевский телеграф» опубликовал заметку «Устройство газового освещения в Киеве»:

Государь Император [Александр II], по положению комитета гг. министров, в 13 день февраля, Высочайше соизволил утвердить предположение начальника края о предоставлении инженер-капитану Струве и Ко устройства газового освещения в г. Киеве. Главные условия газового освещения заключаются в том.

Г-ну Струве и Ко предоставляется на 50 лет право освещать текучим газом, посредством подземных труб, улицы и площади г. Киева с таким расчетом, чтобы в первые два года устроено было 500 фонарей и в последующие затем годы 500 других фонарей на следующих улицах и площадях.

<далее следовал список улиц и площадей, в которые попали в том числе места обитания Классонов: Александровская ул. на Подоле и площадь до контрактового дома – 50 фонарей, Бульварная ул. до казарм арестантских рот – 80 фонарей, Софийская ул. – 15 фонарей>

За каждый фонарный рожок, горящий ежегодно 1 800 часов, сжигающий под давлением водяного столба от 2 до 3 миллиметров по 5 куб. футов в час и дающий пламя, равняющееся по измерению фотометра силе света 12 спермацетовых английских свечей, из коих каждая сожигает 120 гранов [(7,8 грамма)] в час, городская дума обязана уплачивать предпринимателям по 19 руб. в год.

Эту плату предприниматели обязуются уменьшать чрез каждые 10 лет со дня открытия газового освещения на 1 руб.; так, после 10 лет плата за 1 800 часов горения каждого рожка будет 18 руб., чрез 20 лет – 17 руб.

Предприниматели обязываются отпускать газ в здания казенные и общественные и частным лицам – по взаимному соглашению, лишь бы цена газа за 1 000 куб. футов, при силе света как для уличного городского освещения, не превышала: а) для городских и казенных зданий по 3 руб., б) для частных лиц по 3 руб. 50 коп. за 1 000 английских куб. футов. Означенные цены гг. предприниматели обязываются уменьшить со временем, а именно: чрез каждые 10 лет понижать за 1 000 куб. футов на 15 коп. как для казенных зданий, так и для частных лиц.

Казенным или общественным учреждениям, а также частным лицам, которые пожелали бы сами добывать газ, предоставляется право не только освещать оным все принадлежащие им здания и дворы в черте собственности, где устроено будет самое производство газа, но и проводить оный для освещения других, им же принадлежащих, зданий и дворов, хотя бы и не смежных, не касаясь однако проложенных контрагентами городского освещения магистральных и соединительных газоносных труб.

Для устройства газового завода город дает Струве и Ко участок городской земли, в размере 2 десятин 2 360 кв. сажен в урочище Оболоньи Плоской части. По окончании 50 лет предприниматели обязаны газовый завод со всем газоустройством передать в собственность города, причем городу предоставляется право приобрести газовое устройство и ранее этого срока, не прежде однакож как по истечении первых 25 лет, с вознаграждением предпринимателей по оценке.

Итак, Эдуард Эрнестович проживет всю жизнь в Киеве при керосиновом освещении и не дождется, по-видимому, газовых рожков на улицах и в своем доме, а уж электрического освещения и электрического трамвая – и подавно, в отличие от Анны Карловны и их детей.

В начале 1870 года инженер-капитан Струве как раз закончил строительство моста через Днепр (его несколько позже назовут Дарницким), который вошел в состав Курско-Киевской железной дороги, а Компания Девриер соединила эту железную дорогу с Киево-Балтской ж.д. 30 марта 1870 г. «Киевский телеграф» перепечатал, кстати, из «Московских ведомостей» критическое письмо одного киевского купца, который жаловался на дороговизну и медлительность доставки грузов из Москвы и С.-Петербурга по сравнению с прежней гужевой. В этом письме упоминалось, что пассажиры едут из Москвы в Киев (с пересадкой в Курске) 2 дня, а из С.-Петербурга – 4 дня.

В том же «Киевском телеграфе» регулярно публиковалось расписание движения почтовых и пассажирских поездов из Киева в Курск и из Курска в Москву и обратно. По этому расписанию можно было подгадать так, что киевлянину удалось бы добраться до Первопрестольной чуть ли не за сутки. Но Классоны пока пребывали в Киеве безвыездно… Однако будущий муж Эллы Петр Александров приедет в Киев наверняка по железке, а не на перекладных лошадях.

Об инженере Аманде Егоровиче Струве, так много сделавшем для улучшения коммунального благосостояния Киева, можно прочитать, например, по ссылке (interesniy-kiev.livejournal.com/267590.html).

20 июля 1870 г. «Киевский телеграф» напечатал следующую реплику:

В Киеве цены на квартиры поднялись почти до баснословной цифры. Хозяева домов, пользуясь неизвестно какими политико-экономическими условиями, надбавили цены на квартиры до 50 и 100%. За мало-мальски удобную и чистую квартиру, обходившуюся прежде в 300 или 400 руб. [в год], ныне запрашивают 700 и более рублей. Так что небогатому, но любящему чистоту и кой-какой комфорт, приходится отказать себе во многом другом необходимом, лишь бы загладить дефицит, налагаемый на их скромный бюджет жадностью домовладельцев.

К счастию, эта эксплуатация порождает конкуренцию – видя громадные выгоды, доставляемые ныне от наймов домов, многие начинаю строить [свои] дома. В это лето начата постройка более сотни домов, в том числе есть десятка два и больших зданий. Киевские чиновники и другой люд, не обладающие недвижимостью, легко вздохнули, узнав о приостановлении приказа о возведении укреплений Киева. Сломка домов отпечатлелась бы, естественно, на их карманах.

Э.Р. Классона с домочадцами наверняка можно было бы отнести к категории людей «небогатых, но любящих чистоту и кой-какой комфорт». Поэтому и он тоже решил обзавестись недвижимостью, чтобы не переплачивать за постоянно дорожающую аренду квартиры в доме Снежко на Александровской улице. На Софийской (Софиевской) улице Эдуард Эрнестович купил городскую усадьбу под номером 12 и 15 апреля 1871 года обратился в Киевскую городскую управу с прошением о разрешении построить дом и флигель. (Государственный архив Киева, ф. 163, оп. 58, д. 22)

Ну а дальше проявились предпринимательские таланты Анны Карловны. В «Киевском листке объявлений» удалось обнаружить следующее рекламное объявление, которое было опубликовано 8 и 15 апреля 1872 г. (выходит, дом был уже выстроен):

В греческом кафе-ресторане «Византия» на Софиевской улице, в доме Классона, можно получать обеды из 2-х блюд [по] 25 коп., из 3-х – [по] 35 коп., из 4-х – [по] 50 коп., а также всех сортов напиток по дешевой цене. Желающих продать лед просят обращаться сюда же. Также продаются губки [лиственничные для кухни, стирки и бани или же для приготовления лекарственного сырья?] пудами и мелочью.

Оказывается, Анна Карловна еще при жизни мужа устроила у себя в доме (или во флигеле?) кафе-ресторан. К сожалению, не сохранилось никаких свидетельств – ни письменных, ни устных – о том, насколько успешно пошло это дело. Предположим, что не очень, поскольку таких «заманчивых объявлений» появлялось в те времена «стихийного предпринимательства» немало.

Реклама в «Киевском листке объявлений» от 8 и 15 апреля 1872 г.

Например, в том же «Киевском листке объявлений» 16 февраля 1874 года была напечатана реклама прямого конкурента и соседа греческого кафе-ресторана «Византия»:

В новооткрытом кафе-ресторане «Валгалла» на Крещатицкой площади в доме Федорова можно иметь ежедневно завтраки с 11-ти до 2-х часов из 2-х блюд по 40 коп., также обеды с 4-х блюд [по] 60 коп. и 5-ти блюд [по] 75 коп. Пиво Киевского пивоварного завода прямо с бочонка по 10 коп. кружка. Вина собственного привоза и других знаменитых фирм; тут же 2 биллиарда – Петербургский и Венский, все по умеренным ценам. Содержатель – бывший кассир Гранд-Отель Бианки.

И, по-видимому, греческий кафе-ресторан «Византия» в 1874 году уже прогорел, поскольку 13-го, 16-го и 18-го марта того же года появилось такое рекламное объявление:

Нужна закройщица. Спросить на Софийской улице, в доме доктора Кляссона [(Классона)], в модном магазине Андрушкевичевой.

Это объявление было повторено 13-го, 17-го и 20 апреля 1874 года:

Нужна закройщица. Узнать по Софиевской улице д. доктора Классона у Андрушкевичевой.

Еще более поразительная заметка была напечатана в «Киевском листке объявлений» 12 октября того же года, под рубрикой «Изо дня в день»:

Нам сообщили, что в субботу вечером с 5-го на 6 число в артели русских рабочих подрядчика Романова, работающего при доме доктора Классона, произошла страшная сумятица. Человек до 30-ти, составляющих артель, почувствовали после ужина шаль в голове [(взбалмошное состояние)], как будто бы после сильного опьянения. Между рабочими завязалась драка, буйство; некоторые кричали от боли в желудке и голове, другие приходили в неистовство, с признаками сумасшествия. Приведенный в ужас подрядчик дал знать полиции, после дознания которой и заключения призванных докторов оказалось, что явление это произошло от употребления рабочими в пищу семян дурмана, которых вздумалось подмешать в варево рабочим штукатуру Б.

Выходит, чета Классонов наняла солидную артель рабочих для ремонта своего совсем еще не старого дома? Или это уже вдова Анна Карловна затеяла его предпродажную подготовку, с переоборудованием в меблированные комнаты?

Реклама в «Киевском листке объявлений» 13-го, 16-го и 18 марта 1874 г.

Реклама в «Киевском листке объявлений» 13-го, 17-го и 20 апреля 1874 г.

Софиевская улица в направлении к Софиевской площ. (дореволюционное фото)

Софиевская улица в направлении к Крещатицкой площади (дореволюционное фото)

Через год (когда скончается Эрнест Эдуардович) А.К. Классон проживала уже совсем по другому адресу и предоставляла свою жилплощадь под иные цели, что следует из рекламного объявления, напечатанного в «Киевском телеграфе» 17 и 20 августа 1875 г.: «К 1-му сентября будет открыта библиотека для чтения О.И. Михайловской, на Бульварной улице в доме г-жи Классон».

Однако к осени 1878 года библиотеки, похоже, по данному адресу уже не было (никаких следов в Интернете кстати по ней не имеется), и А.К. Классон станет сдавать комнаты жильцам, в частности, семье Эбергов из Рыльска (см. ниже).

Реклама в «Киевском телеграфе» 17 и 20 августа 1875 г.

Вид с Крутого спуска на Бибиковский бульвар, который назывался сначала Бульварной улице

В то же время, как свидетельствуют документы Государственного архива Киева (ф. 100, оп. 1, д. 841), «до 1896 г. дом и усадьба [на Софийской ул., 12] были проданы наследниками Э. Классона [а может быть, еще до 1875-го? см. выше объявление в «Киевском телеграфе» об устройстве библиотеки в доме г-жи Классон на Бульварной ул. – М.К.]». В общем, для более дотошных исследователей тут есть над чем потрудиться…

Еще о бытовых условиях, в которых обитали тогда киевляне. 12 июля 1871 года «Киевский телеграф» опубликовал заметку «О нашем водопроводе и кое-что об заезжих»:

У нас в городе началась укладка чугунных труб для водопроводов. Часть из них при легчайшей пробе (выбиралось 6 из 100) в 4 и 5 градусов [атмосфер? – М.К.] (между тем как они должны быть испробованы при 9 градусах) не выдерживали и лопались, несмотря на то, что они отлиты в Англии. Другую часть [труб] распорядители работ нашли излишним подвергать пробе гидравлической машины, остальная доставлена в изломленном и полопавшем[ся] виде. Теперь можете судить о достоинстве труб и о будущности нашего водопровода.

Управляющий конторою, он же техник, г. Донато, чтобы не увеличивать потерь по случаю дурного качества труб, распорядился откалывать негодные части, и из остающихся кусков составляется труба, которая поспешно зарывается в землю. Разумеется, куски труб не могут быть хорошо пригнаны при укладке одна в другую, вследствие чего теряется немалое количество свинца для заливки [стыков] (пуд свинца стоит в Одессе 2 руб. 63 коп. и доставка в Киев – 36 коп.).

Из этого можем заключить, что наш водопровод не строится, а лепится. Мы знаем, что при заказе Киевским Военно-Инженерным Управлением чугунных труб для водопровода на Печерске они были испробованы при приеме особенной комиссией, что следовало сделать тоже нашей Градской Думе. Все трубы были приняты отличного качества, несмотря на то, что они выписывались из-за границы не в виде брака, а заказывались на наших заводах.

Нас удивляет, что в заключенном контракте с г-м Струве [не] говорится, что чугунные изделия должны быть заказаны преимущественно на русских заводах и только в случае их отказа или невозможности их исполнения они могут быть заказаны за границей и привезены в Россию беспошлинно. Между тем, у нас в Волынской губ. действуют 6 заводов да в Киевской губ. 4 завода, которые ежегодно могут выделывать до 500 000 пудов. Между тем, ни один завод не получил предложения заказа как для водопровода г. Киева, так и для Киево-Балтской и Киево-Брестской железных дорог.

Вот вам доказательство, как мы заботимся о поддержке нашей отечественной железной промышленности в здешнем крае. Не смешно ли![!?] Пуд чугунного литья, привезенного из-за границы, обходится с доставкою в 1 руб. 28 коп. Теперь посчитайте отнятую пошлину у Правительства в 50 коп. серебр. с пуда, передачу денег наших заграницу, которые могли остаться у нас, лишение заказов наших заводов, то поневоле вы удивитесь и зададите вопрос: отчего же это все так делается?

Весьма простая причина! Дело, которое попадается в России в руки иностранцев, всегда [является] их заботой поддерживать свое родное, имея ко всему нашему отвращение, кроме денег, которые они так легко наживают в России – за никуда негодные материалы и за такие же постройки. Это доказано не одним опытом. Вот почему нам следовало смотреть на них так, как они смотрят на нас. В конторах своих они всегда имеют своих землячков, назначая их бухгалтерами, кассирами, конторщиками и проч. с содержанием в несколько тысяч; а нашего брата принимают на должности сторожей, дворников или чернорабочих, между тем как нам бы следовало так поступать с ними. Вообще в иностранных конторах, которые производят русские работы для нас, Русских, ничего не любят русского. Это факт, на который давно бы следовало обратить внимание кого следует.*

* 1 марта 1872 г. в дома зажиточных киевлян на Крещатике и близлежащих улиц пошла днепровская вода. Вначале она была мутной, но это заработал киевский водопровод. (interesniy-kiev.livejournal.com/267590.html)

Не будем здесь пытаться понять причины такого избирательного подхода киевских властей к зарубежным и российским поставщикам чугунной продукции (получили взятку, откат от иностранцев?), а лишь зафиксируем факт – до 1872 г. в Киеве вообще не было водопровода! Что касается ретирадных мест, то они почти до конца XIX века просуществовали в самом примитивном виде, как и их очистка и вывозка нечистот. Все это способствовало распространению эпидемий холеры и вело к немалому числу смертей.

Как раз в 1871 г. холера в очередной раз посетила богоспасаемый град. 10 сентября «Киевский телеграф» опубликовал «Ведомость о заболевших холерой в г. Киеве»:

Фрагмент объявления в «Киевском телеграфе» от 30 августа 1871 г.

1 октября «Киевский телеграф» обновил «Ведомость о заболевших холерой в г. Киеве»:

По-видимому, основной пик был во 2-й декаде сентября 1871 года. Ну и 15 октября «Киевский телеграф» подвел скорбные итоги:

Ведомость о заболевших холерою в г. Киеве. С 4 по 10 число [октября] заболело вновь 2, выздоровело 8, осталось больных 15. Всего с появления болезни заболело 3 026, выздоровело 1 514, умерло 1 498, состоит [на излечении] 16.

В связи с появлением холеры в Киеве местные газеты опубликовали обширный список врачей, к которым можно было обращаться в случае чего. Это сделал и «Киевский телеграф» 27 и 30 августа 1871 года. В него попал и Э.Э. Классон как участковый врач.

Соединение весьма неполного комплекта протоколов заседаний Общества Киевских врачей, имеющихся в РГБ (Москва), с более полным таковым же, хранящимся в Национальной библиотеке Украины (Киев), позволяет выдвинуть весьма смелое предположение: счастливый Эдуард Эрнестович после рождения сына все свободное время посвятил хлопотам по профилактике и лечению детских болезней (если последние случались) наследника, а также все три месяца перед этим – мониторингу здоровья беременной Анны Карловны! Действительно, последний раз перед рождением Роберта 31 января 1868 года Э.Э. Классон появился на заседании Общества Киевских врачей 22 октября 1867 года, а затем посетил оное, весьма престижное для него мероприятие, лишь 14 апреля 1873 года, т.е. через пять с половиной лет.

У Эдуарда Эрнестовича было больное сердце, и он умер в сорок шесть лет (в 1875 году), когда Роберту было всего семь. Последний рассказывал позже сыну Ивану, что почти не помнил своего отца. Еще от него остались две дочери: старшая Иоганна (1864-го) и младшая Элла-Мария (1871-го года рождения).

По семейным преданиям, после смерти мужа Анна Карловна сдавала «лишние» комнаты (и даже квартиры) жильцам. Один из них – Брандт, по тем же семейным преданиям, был учителем Киевской первой гимназии и снимал, похоже, целую квартиру для своей семьи. И это стало, по-видимому, единственной причиной, почему мать отдала Роберта именно в эту гимназию, где обучали двум «мертвым» языкам – древнегреческому и латинскому. Другой жилец, Петр Павлович Александров, будущий член Киевского окружного суда, женился в 1891 году на повзрослевшей Элле, которую знал, по-видимому, еще подростком. Все эти персонажи запечатлены на фото, катающимися на лодке по Днепру (уже после окончания Робертом гимназии).

Однако сейчас, после установления «классоновских мест» в Киеве, можно предположить, что единственной причиной отдать Роберта в I Киевскую гимназию, которая тогда располагалась на Бибиковском бульв., 14, стала ее близость к дому Анны Карловны, на том же Бибиковском бульв. (бывш. Бульварной ул.)!

На фото (слева направо): Коля Брандт, Роберт Классон, Анна Карловна, Петр Александров, преподаватель гимназии (?) Брандт, Элла Классон, Киев, Днепр, на фоне Цепного моста, 1890-е гг.

Свидетельство о венчании П.П. Александрова и Э.Э. Классон в Старо-Киевской Сретенской церкви, 1891 г.

В семье Александровых сохранилась выпись из метрической книги Старо-Киевской Сретенской церкви от 3 июня 1891 года с деталями «таинства брака» жениха: «выслушавшего курс юридических наук в Университете Св. Владимира Петра Павловича Александрова, православного, первым браком, 27 лет», и невесты: «дочери умершего врача Эллы-Марии Эдуардовой Классон, лютеранского исповедания, первым браком, 20 лет». С обеих сторон присутствовало по два поручителя (свидетеля).

Петр Александров, Киев, до 1891 г. (оригинал фото – в альбоме С.И. Мотовиловой-Классон)

Фото Эллы Классон, лет 18-ти, Киев (оригинал находится в семье Александровых)

Элла Классон, до 1891 г., Киев (оригинал фото находится в семье Александровых и в альбоме С.И. Мотовиловой-Классон)

Роберт Классон, студент. На обороте фото надпись: «Тибэ от минэ» (по-видимому – сестре Элле, оригинал фото находится в семье Александровых)

Вернемся к красивому мифу о том, что г-н Брандт учительствовал в Киевской первой гимназии и поспособствовал поступлению туда своего малолетнего соседа (предварительно натаскав его?). Он был безжалостно разрушен, когда автор обратился к солидному труду «Столетие Киевской Первой Гимназии. Киев, 1911».

В этом трехтомном издании есть подробнейший и потому исчерпывающий раздел «Биографический словарь должностных лиц», служивших в сем учебном заведении с самого его основания (1809–1811 гг.). И г-на Брандта, ни как учителя, ни как классного наставника или же инспектора, в нем обнаружить не удалось. Он мог служить, например, в Киевской второй гимназии или же в прогимназии, в реальном училище и так далее. Так что обстоятельства зачисления Роберта именно в Первую гимназию так и остались покрыты мраком давно прошедших дней…* Мы можем лишь предполагать, что Анна Карловна настаивала на классической гимназии с тем, чтобы сын, по ее окончании, мог бы поступить в университет, по примеру Эдуарда Эрнестовича. Действительно, Устав гимназий и прогимназий 1871 года имел следующие особенности:

* Согласно адресно-справочной книге «Весь Киев – 1911» в городе в это время проживали делопроизводитель коммерческого отделения Управления Юго-западных железных дорог Георгий Карлович (Бернгардович?) Брандт и владелец аптеки на Владимирской, 41, Олег Николаевич Брандт.

Был Брандт Роман Федорович (1853–1920), который в 1877–1886 гг. служил профессором русской словесности Нежинского историко-филологического института, а затем – профессором кафедры славянской филологии Московского университета (литературн. псевд. Орест Головнин). Но вроде бы он не был глупым (оценка Э.Э. Классон-Александровой), если стал профессором и опубликовал свыше сотни работ (в т.ч. в Киеве: «Историко-литературн. разбор поэмы И. Гундулича «Осман», 1879; «Об употреблении иностранных слов», 1883; сборник вольных переводов античных и западноевропейских поэтов «Переложения Ореста Головнина», 1886). На фото изображен Р.Ф. Брандт, тоже с роскошной темной бородой, как и персонаж на лодке на фоне Цепного моста…

Существенная отличительная его черта состоит в том, во-первых, что он дает еще более решительный перевес преподаванию древних языков в гимназиях, нежели Устав 1864 г., и в этом отношении стоит очень близко к Уставу 1828 г.; во-вторых, удержав деление средних учебных заведений на два разряда, провел между ними резкую грань, по одну сторону которой стоящие молодые люди получили доступ к высшему образованию (это – классические гимназии), а по другую – нет (реальные училища[, или гимназии]) <…>. – Никифор Тумасов. История Киевской Второй гимназии // «Киевская Старина», февраль 1902 г.

Проф. Р.Ф. Брандт

Возможно, что на Анну Карловну подействовал еще один, внушительный аргумент:

1-я Гимназия считалась лучшим учебным заведением. Сюда поступали дети людей богатых, аристократы; она в общественном мнении стояла много выше 2-й, губернской так называемой, Гимназии. – Воспоминания Н.Д. Богатинова // «Русский Архив», 1899, №№ 2-12

В то же время известно, что Роберт поступил в Киевскую Первую гимназию в 1876-м, когда ему было 8 лет. По формальным обстоятельствам, сначала он учился в приготовительном классе. Из так называемого «Толстовского устава» 1871 г., подкорректировавшего и дополнившего Устав гимназий и прогимназий от 19 ноября 1864 г.:

В приготовительный класс гимназии или прогимназии принимаются дети не моложе 8 и не старше 10 лет, знающие первоначальные молитвы и умеющие читать и писать по-русски и считать до 1 000, а также производить сложение и вычитание над этими числами. Примечание. Дети нехристианского исповедания не подвергаются испытанию из Закона Божия.

Для поступления в 1-й класс гимназии или прогимназии требуется: а) знание главнейших утренних и вечерних молитв и важнейших событий священной истории Ветхого и Нового завета; б) умение бегло и со смыслом читать по-русски напечатанное гражданским шрифтом и пересказывать по предложенным вопросам легкие прочитанные рассказы, а также писать по-русски под диктовку, без искажения слов, крупным и средним шрифтами, и читать по-церковнославянски; и в) знание первых четырех арифметических действий над целыми отвлеченными числами. При сем наблюдается, чтобы в 1-й класс поступали дети не моложе 10-ти лет.

Более подробно на дальнейшей учебе Роберта в гимназии мы остановимся в очерке «Охотничье ружье – за серебряную медаль».

Муж Эллы Эдуардовны, Петр Павлович Александров, в качестве мирового судьи служил в других городах, а его семья оставалась в это время в Киеве (при этом Элла Эдуардовна какое-то время снимала квартиру и жила отдельно от Анны Карловны) или в Тараще Киевского уезда. Это обстоятельство позволяет узнать из писем жены многие интересные подробности повседневной жизни Александровых, а также политической обстановки в России (сохранилась и ее переписка с женщинами из семьи Коробко).

Семья Александровых на какое-то время воссоединялась в Тараще и Луцке, в эти периоды переписки с мужем, понятное дело, не велось. В письмах к Петру Павловичу Элла Эдуардовна постоянно упоминала своего брата Роберта – где он, как он, что мы с благодарностью использовали.

В одном из писем мужу в Саратов (к сожалению, большинство из них без даты, но известно, что они написаны до 1897 года) Элла упоминала о семействе Брандтов:

Позавчера мы ездили в [село] Китаев [под Киевом] к Брандту; они очень широко живут, и Брандт стал очень важен, но глуп по-прежнему. Она [(супруга)] такая же хорошенькая, как и была, а питомец ихний [(Коля?)] препротивный.

А в другом письме – о возможных интригах Анны Карловны:

Вчера я получила от Роберта письмо [из Петербурга]; он пишет, между прочим, что maman сильно озлоблена против меня. Она заявляет, что если я затею с ней процесс, то она выкинет какой-то фокус, благодаря которому мы все лишимся наследства. Это, конечно, «слова, слова» и кроме того этим я мало интересуюсь по… да, впрочем, и остальным тоже. <…> Про сестру [Иоганну] он пишет, что она хорошо устроилась [в Швейцарии]: у них [с мужем] своя вилла, свои виноградники и огороды. Они, действительно, скоро выбились на дорогу.

Оборот «maman» в письмах использовался редко, в основном упоминалась «мама», позволим предположить, что все же это одно и то же «действующее лицо» – Анна Карловна. Элла Эдуардовна как-то напомнила мужу: «Не забудь, что она 14 июня именинница, т.е. вру – это ее рождение, и что ее следует поздравить».

Еще в одном письме упоминались непростые отношения в семье Классонов (после поездки Эллы Эдуардовны и дочери Валерии в имение Коробко – Подлипное, под Конотопом; по-видимому, перед этим две сестры, Екатерина и Мария, побывали в гостях у своего брата Якова Петровича – «друга на всю жизнь» Роберта Эдуардовича – в Петербурге, откуда и вынесли сию информацию):

Интереснее всего для меня было то, что сообщила мне Катюша о Роберте и его жене. Она говорит, что жена нервна до ненормальности, что она постоянно раздражается и кричит на Роберта – поэтому он никого не пускает к себе. Он к ней относится чрезвычайно осторожно, «боится ее», по выражению Катюши, а к ребенку [(Соничке)] относится очень ласково. На Марью Петровну [Коробко] он произвел очень хорошее впечатление.

К этим непростым отношениям мы еще не раз вернемся…

В том же письме, после поездки в имение Коробко в Подлипное, описывались милые подробности пребывания Эллы Эдуардовны у мамы в Киеве (сравнивая это описание с таковым же в письме Марии Петровне, см. ниже, можно подумать, что это две, совершенно разные Анны Карловны, но, скорее всего, речь идет о двух эпизодах пребывания в гостях у мамы – бесконфликтном и конфликтном):

Здесь [(в Киеве)] мне хорошо. Маме очень понравилась Валюша [(внучка Валерия)] и – взаимно; первые слова Вальки, когда она просыпается, это – «где бабоска?». Нельзя, однако, сказать, чтоб Валя себя хорошо вела тут; она постоянно упрямится и на все отвечает – «не хочу».

Может быть, это новая обстановка так действует. Здесь она играет с девочкой квартирантов, потом очень подружилась с кухаркой, так что ко мне пристает мало. Мама нас целый день кормила, мы целый день ничего не делаем и много спим.

Киевский мягкий воздух действует на меня живительно; так что я не чувствую себя такой разбитой, как дома [(в Саратове)]. Я думаю, что я здесь поправлюсь. Все находят, что я выросла, но приходят в ужас от моей худобы. Мне приятно, что здесь все мной интересуются: сегодня даже Гипс приходил на меня посмотреть.

Мама очень хорошо относится; она просила написать тебе, что она просит тебя остаться у ней [на] все время твоего отпуска, а не одну неделю.

<…> Когда я приехала, меня, прежде всего, поразило изящество маминых комнат, а потом – царствующие здесь простота и любезность в отношениях. Верхняя квартирантка – очень симпатичная дамочка, чувствует здесь себя как дома. В первый же день приезда я ей сказала, что мне нравятся фасоны платьев ее девочки, она сейчас же побежала к себе и принесла платьице, из которого ее девочка уже выросла, – для выкройки.

Но мама нашла, что платье еще очень хорошо – купила к нему кружева, и квартирантка сидела у нас полдня и обшивала его кружевами [(тем самым удлинив рукава и низ платья)], а мы с мамой ничего не делали.

Другая дама[-квартирантка], в ответ на мое замечание, что мне не с кем оставить Вальку, если придется идти куда-нибудь вечером, заявила: «приводите ее к нам, она поиграет с детьми и заснет». И все это так просто делается, что и принимаешь совсем не как жертву.

<…> Киев производит на меня какое-то впечатление узкости; все как-то загромождено, и расстояния маленькие.

«Милые подробности» следуют и в другом письме того же, бесконфликтного периода:

Я читаю маме «Без догмата» Сенкевича, и ей очень нравится.

<…> Роберту я еще не писала – не могу собраться, вчера он снился мне в белом.

Знаешь что, милый, когда ты приедешь [в отпуск], не привози маме икры; это не имеет эффекта. Купи лучше у Норблина какую-нибудь вещь серебряную, т.е. она, кажется, никелевая, я не знаю. Какую-нибудь корзинку для хлеба или сахарницу или вазочку; мне кажется, рублей за 5 можно купить что-нибудь порядочное.

Она очень довольна осталась [подаренной мною] сарпинкой* и всем сообщает, что это первый подарок от детей. Впрочем, Робертова жена ей подарила великолепную брошку. Так сделай это, детка, я полагаюсь на твой вкус.

* Сарпинка – легкая хлопчатобумажная ткань (холстик) полотняного переплетения, с полосатым или клетчатым рисунком. Изготавливается из тонкой (№№ 60-80, номер определяется как число метров пряжи в одном метре), заранее крашенной пряжи. Внешне похожа на ситец. Изготовлялась главным образом поволжскими немцами-колонистами.

Младшей дочери Анны Карловны изредка и доставалось от мамы (из письма Марии Петровне Коробко, без даты, предположительно 1897 год, из детей упоминается только Валерия (Валька) , которая родилась в 1892-м, Борис родится в 1898-м):

Дорогая моя Мария Петровна! Простите, что так долго Вам не писала. Когда ехала от Вас [(из имения Подлипное)] в Киев – по дороге простудилась и все время кисла в Киеве. Кроме того, я туда как в ад попала, после Подлипенского спокойствия.

Мама целый день ругает прислугу и меня тоже ругала за то, что я хочу школу открыть: упрекала меня в измене своему священному долгу, советовала мне Вальку лучше в приют отдать, чем оставлять ее погибать без призору, и вообще говорила такую невообразимую чепуху и с таким азартом, что спорить с нею не было никакой возможности.

1-го я выехала из Киева в Белую Церковь, где получила вещи и отвезла их на лошадях в Таращу. Ехать пришлось на лошадях 40 верст, ночью; было немножко страшновато, особенно я боялась, как бы Валька не замерзла. Одета она была тепло, но под конец так крепко заснула, что не было никакой возможности разобрать, спит ли она или померла. Вещи прибыли благополучно, пианино даже не расстроилось.

Живем мы в Тараще, а не в Ставищах, как предполагалось ранее. Тараща – уездный город, довольно паршивый, хуже Конотопа; но местности красивые, много зелени; сейчас же за городом лес. Летом тут будет очень хорошо. Квартира у нас очень хорошая: 5 больших комнат, но дорогая – 400 руб. в год. 1½ комнаты уходят под камеру [мирового судьи], а 3½ остаются в нашем распоряжении. У меня отдельная комната, моя давнишняя мечта. Но у нас адски пусто, и нечем ее наполнить; мебель зальную Петр Павлович купил гнуснейшую. Кухарку я наняла, кажется, приличную, но с мальчиком 8-ми лет. Валька с ним играет по вечерам; ей не так скучно. Может быть, оно и лучше будет. Кроме кухарки у нас рассыльный, очень добродушный старец, отличающийся необычайным многословием. Я как-то еще не привыкла к тому, что у меня так много народу, и к тому, что прислуга наша – не то же самое, что мы, за обедом.

Возня все эти четыре дня была адская и только сегодня я могу успокоиться на лаврах. В воскресенье пойду знакомиться с публикой, сделаю визиты. Относительно моей школы еще ничего неизвестно, вот познакомлюсь с учителями, тогда видно будет. У нас есть надежда через год перебраться в Киев, тогда я там поступлю в комитет грамотности и буду заниматься [(преподавать)] в воскресной школе. Можете Вы себе представить, что в Киеве две воскресные школы не могут быть открыты, потому что не находится желающих заниматься даром.

Фото Бори Александрова с няней, Тараща (из альбома С.И. Мотовиловой-Классон)

<…> [Вашу маму] Анну Яковлевну целую и благодарю за сообщение Роберту моего адреса. Поклон от П.П., я и Валька [(Валерия)] целуем Вас крепко. Пишите скорей.

Правда, планы Эллы Эдуардовны перебраться в Киев осуществились не так скоро (и то без мужа), а уж о преподавании в воскресной школе, после рождения еще двух детей, пришлось вообще забыть.

Из письма Марии Петровне Коробко за 12 сентября, опять-таки без обозначения года (в это время Александровы уже жили в уездном городе Тараща Киевской губернии):

Роберт приезжал ко мне на 4 дня, проездом из-за границы. Он на всех здесь произвел очень хорошее впечатление. Я страшно была ему рада, это вы можете себе представить. Я немножко стеснялась своей обстановки, думала, что т.к. он теперь избалован, то ему неудобно покажется у нас, но оказывается, что деньги нисколько его не испортили. Он был очень доволен, что попал в Малороссию и успел даже побывать на охоте с Положенцевым. Они друг другу очень понравились.

Вы спрашиваете, дорогая моя, почему я не могу устроить свою жизнь так, как бы мне хотелось, или хоть брать от жизни то хорошее, что она дает. Право, не знаю, что Вам сказать на это, должно быть, просто характер такой – не приспособленный к жизни. Я во всем вижу мрачные стороны, постоянно вижу несоответствие действительной жизни с моим представлением об ней. Жизнь тяготит меня.

Вы сейчас начнете ругать меня, но это неосновательно; ведь я не складываю рук, я исполняю все свои долги, даже больше, чем от меня требуется, а что я при этом чувствую – это уж мое дело. В одном Вы меня не поняли – дети никогда не тяготят меня, а устаю я от них действительно, да и как не устать, ведь они целый день на мне как пришиты и все время со мной разговаривают. Это, конечно, не хорошо и для них, и для меня, и в этом опять-таки виноват мой самоедский характер. Ну, перейдем от этих грустных тем к более веселым.

Роберт приглашает нас приехать в начале октября к нему [в Баку], и знаете, мы покушаемся поехать. Если мы поедем, то морем. Вы, кажется, ездили морем и можете нам дать несколько практических советов. Помнится, Вы говорили о каких-то средствах против морской болезни. Поехать провожать Роберта мне не удалось потому, что не на кого было оставить детей.

По-видимому, в этом письме речь шла о 1902-м:

13 июля выехал через ст. Вержболово за границу, по данным Бакинского губернского жандармского управления, с намерением посетить Австрию, Францию и Германию, предполагая заехать и в С.-Петербург. 12 августа возвратился из-за границы через пограничный пункт Волочиск и направился в Киев и оттуда на постоянное место жительства в Баку (из донесений жандармов в Департамент полиции, о перемещениях поднадзорного Р.Э. Классона, от 9 и 13 июля и от 12 августа 1902 г., ф. 102 ГАРФ).

Возможно, что «визит в Малороссию» после заграничной командировки состоялся в 1903-м, а в архиве Департамента полиции материалов о пересечении Робертом Эдуардовичем границы в этом году не сохранилось. Тем не менее, отсутствие на выложенных выше фото Толюна (даже грудного) делает более вероятной первую версию – встреча Роберта с родственниками (в Тараще, где при доме был сад?) случилась как раз в 1902-м, до рождения младшего сына-племянника. Хотя дядя Роберт стал крестным отцом последнего и, выходит, приезжал на крестины в 1903-м, но куда – в Киев или же в Луцк?

О «семейных радостях» в связи с наметившимся третьим ребенком, а заодно о несостоявшейся поездке в Баку – письмо Марии Петровне от 19 ноября (1902 г.?):

Ждала я, ждала ответа от Вас, хотела уже второе письмо Вам писать и наконец дождалась и недоумеваю: неужели Вы не чувствуете, как мне плохо, что толкуете о какой-то семейной радости? Ну, посудите сами, куда мне с моими силами третий ребенок? Приходится все бросать: занятия с Валькой [(дочкой Валерией)] не нынче – завтра надо прекратить, Бобке [(сыну Борису)] я тоже не могу давать всего, что прежде давала, а потом они и вовсе будут в загоне.

Это очень плохо, потому что у Бобочки совершенно особая организация [психики], требующая массы забот и вниманья. Кто знает, что из него выйдет, если я не буду отдавать ему всю себя, как это было до сих пор, и как отразится на его характере появление конкурента: дело в том, что он страшно ревнив.

Физически я себя чувствую очень плохо: ни одна часть организма не исполняет своих функций. У меня постоянные обмороки, а ночью, когда просыпаюсь, я чувствую себя так, как будто меня придавил огромный камень, который не дает мне шевельнуться.

Вы скажете, что это временно, ну да, так или иначе, это кончится через два-три месяца, и я с остатками своих сил примусь за адскую возню и... есть еще одна сторона моей жизни, которая мне отвратительна и ненавистна, но это всегда так будет, потому что выхода нет и теперь мне же приходится за это отдуваться.

В Баку мы не попали, погода была ненадежная, и мы побоялись за детей. Кроме того, в Баку были детские поносы, так что даже у Роберта двое детей лежало.

<…> Почему Вы так категорически отказываетесь приехать к нам? Разве Вы не хотите крестить киндера? Отчего Вам не провести у нас хоть одно Рождество? Ведь в Петербург [(к брату Якову Петровичу?)] Вы теперь не поедете? В этот раз у меня будет хорошая акушерка: теща доктора Николаева. О себе я не беспокоюсь, но дети, конечно, будут предоставлены на волю судеб, т.к. на наших «друзей» Пол[оженцевых] надежда плохая: они больше придерживаются теории – «что твое, то мое, а что мое, оно тоже мое»!

Следующее письмо Марии Петровне Коробко, от 7 июля (1903 г.), уточняет время разъезда семьи Александровых, а заодно и – год поездки Анны Карловны к Софье Ивановне на Рижское взморье:

Только что получила открытку от Леонида Николаевича [Яснопольского], в которой он спрашивает: где мы? Петр Павлович с 9 Июня в Луцке, а я с сынками осталась в Тараще. Валя с бабушкой на Балтийском море у Софьи Ивановны гостят. Раньше 1-го Августа я отсюда уехать не могу, потому что в Луцке квартира будет готова только 10-го. 10 дней я пробуду в Киеве, где надеюсь встретить Яснопольских.

<…> Теперь у меня больше свободного времени: дня три тому назад я решилась, наконец, взять Толику няньку и теперь блаженствую. Оному субъекту теперь 5 месяцев, веса – 22 фунта, роста – 1 аршин с лишком, представляет из себя клецку, кормится много, гениальности не проявляет. Умеет переворачиваться со спины на брюхо и обратно. Малый очень веселый и тихий.

Очень много за все это время было неприятностей: маме делали операцию, кажется, у нее был рак в груди [(грудной железы?)], наверное не знаю. Роберт упал с лошади и целый день был без сознания. Бобочка болел, он очень худ.

<…> Роберт писал мне, что Яков Петрович женился на особе в новом стиле, с художественной закваской, и что она очень мила. Они три дня втроем ездили на велосипедах по Островам [в Петербурге], и он [(Роберт)] остался очень доволен. Надеюсь от Вас получить более подробные сведения.

Переживания по поводу «противного Луцка» и его обитателей и Классонов – в письме из этого местечка Марии Петровне Коробко за 6 октября (1903 года?):

Луцк первое впечатление производит прямо удручающее, но потом можно привыкнуть. Город расположен на полуострове, так что в нем только одна улица, очень длинная, и от нее к реке идут поперечные, но такие кривые и заостренные, что реки не видно, да она и маленькая. Все движение, таким образом, сосредотачивается на главной улице, и оно такое большое, как в Киеве на Крещатике, только вместо экипажей едут всё возы, а вместо публики <зачеркнуто сильное выражение>.

Отвратительно! Народ здесь препротивный, <зачеркнуты сильные выражения>, так что иметь с ним дело совсем не так приятно, как с Таращанскими. <…> Интеллигентной публики здесь много, визиты мы поделали и среди судейских, мне некоторые понравились, но совсем не имею возможности где-нибудь [регулярно] бывать. Днем нельзя оставить маленького [Толю], и постоянно то ему кашу вари, то корми, и Бобку тоже не с кем оставить, а вечером, пока их уложишь, уже десятый час и поздно, да и устаешь.

<…> Роберт ездил в Москву, к семье, и вернулся назад в Баку. Я собираюсь написать ему и спросить его – что и почему.

Валя опять готовится во второй класс; надеемся, что она на Рождество поступит. Она теперь очень приличная стала девочка, я ею очень довольна; зато Бобка – убийственный: не слушается, капризничает и безобразничает. Приезжала мама на 1½ недели и тоже порядком капризничала.

Она привозила с собой бонну детям, но оказалось, что помощи от нее никакой не было, с детьми она обращаться совсем не умела, так что получились только шлепки, возня и гвалт. Увезла ее обратно. Больше у меня нет охоты брать бонну, помаюсь с ними уж сама как-нибудь.

Крестники и Валя, и я с П.П. крепко Вас целуем.

Можете себе представить, что Толя узнал папу, когда мы [его] принесли: сейчас же обхватил его ручками за голову и давай ему грызть щеки. Такие знаки особого расположения он оказывал ему постоянно, как только его подносили к нему, с неделю, а теперь он ему уже надоел, больше не целует.

Переживания по поводу утомляющей Эллу Эдуардовну семьи с детьми, а заодно продолжение сюжета о непростых отношениях в семье Классонов – в письме Марии Петровне Коробко из Луцка за 4 ноября (точно 1903 год):

В Луцке нам по-прежнему не нравится, стремимся удрать, да не удается это, нечего и говорить. Вы всё жалуетесь на одиночество, а я не представляю себе ничего лучше. Конечно, отними у меня теперь семью, я не переживу, но если бы она совсем не заводилась, было бы лучше. Дети, пока совсем маленькие как Толя, доставляют удовольствие; но зато как же утомляют! В возрасте Бобки они доставляют одно огорчение, а дальше – когда наступит половая зрелость?

Я не могу без ужаса думать об этом. А потом они уйдут и оставят тебя таким же одиноким как и раньше. А сколько возни, хлопот, страха, раздражения!

<…> Софья Ивановна чудит! Вы ведь знаете, что она осталась в Москве. Говорила она, что хочет совсем разойтись с Робертом и даже денег от него брать не хочет. Начала с того, что наняла квартиру в 2 000 руб. [арендной платы в год], обмеблировала ее роскошно, затратив тысячи; на дверях везде чудные портьеры, во многих комнатах большие мраморные умывальники, мебель вообще дорогая.

Наконец, пишет маме, что она беременна с сентября [1903-го Павликом] и что ей необходимо съездить в Баку к Роберту. Теперь мама [(Анна Карловна)] в Москве с детьми, а она – в Баку. Уезжая, она говорила няньке, что, вероятно, опять они все переедут в Баку. Как Вам все это нравится? Соня поступила в гимназию во 2-й класс.

У нас все благополучно, все здоровы, кроме меня, у меня часто болит сердце, а спина болит до такой степени, что ночью спать не могу. Это от усталости.

Сюжет о непростых отношениях в семье Классонов затем стал уже неким «общим местом». Из письма М.П. Коробко за 7 июня необозначенного года (1904-го, из Луцка?):

Дорогая моя Мария Петровна! Простите, что долго не писала; приезжала мама, а при ней, Вы знаете, ничего [не относящегося к ней] нельзя делать. <…> Жилось нам в эту зиму, как Вы знаете, очень грустно, я вследствие этого сильно расхлябалась. Теперь началось лето, и мы все немного ожили, потому что при дому у нас хороший сад, в котором можно дышать. Но квартира убийственная, у меня уже начинается ревматизм, придется ее сменить, и тогда у нас не будет сада, единственного нашего утешения. Впрочем, если я буду Вам все подробно расписывать, то мне придется написать 5 томов, так что Вы лучше поверьте мне на слово, что тут препаршиво.

Поэтому мы решили переехать на зиму в Киев, а Петра Павловича оставить здесь. À la Софья Ивановна. Так для всех будет лучше. Хуже всех придется П.П., но принимая во внимание, что все эти годы ему приходилось всегда лучше всех, то я думаю – это ему не повредит. Он очень настаивает на переезде и уверяет, что ему даже лучше: он тогда хоть Рождество и Пасху проведет в Киеве по-человечески.

Особенно хорошо было бы это для Вали [(дочери Валерии)], которая из здешней помойной ямы попала бы в хорошую гимназию. Она перешла в третий класс, с передержкой по русскому. В Киеве я бы ее отдала опять во второй, потому что она «хромала». Мы, собственно, думали, что она останется во втором. Знает она достаточно, и нельзя сказать, чтобы она была малоразвита, а идет все время на двойках, вероятно, просто по безалаберности. <…> Вообще она ужасна. Может быть, это пройдет с годами. Но пока она может человека [(т.е. меня)] довести до буйного помешательства.

Одна из редких встреч родственников в Малороссии (слева направо: П.П. Александров, Э.Э. Классон-Александрова, Валерия и Борис Александровы, А.К. и Р.Э. Классоны)

Те же – в тот же день на пленэре (в Тараще?) плюс прислуга на заднем плане, ≈1902 г.

Анна Карловна с внуками (Ваня, Соня, Таня и Валя-Валерия) в Карлсбаде, 1902 г.

Те же плюс Софья Ивановна и домашняя учительница (Тимохович?), Карлсбад, 1902 г.

Бобка [(сын Борис)] большой капризник, но это пройдет, а существо у него хорошее, и он был бы лучше, если бы Валя его не портила. Толюн [(сын Анатолий)] пока идеален. Спокойное, самодовлеющее существо. Никогда не делает ничего глупого. В настоящее время занимается охотой за цыпленком, бегает за ним и кричит: «птица, птица».

Где теперь Яснопольские [(Леонид Николаевич с женой Екатериной Петровной Коробко)]?

Я давно не могу сказать Вам: не успела тогда [(в Киеве)] сходить к доктору. Не ругайтесь, на Рождество мы попадем в Киев, тогда схожу. Тогда же Вам и книжки пришлю. Чувствую я себя довольно скверно, но это может быть оттого, что я не гуляю: П.П. все время занят разбором дел, и не с кем Вальку оставить. Утешаю я себя тем, что хоть читаю теперь порядочно.

Так что, как видите, я до сих пор не могу сказать ничего определенного относительно Таращи и его обитателей и той роли, которая мне выпадет на деле, будем ждать. <…> Поклоны нижайшие Вам и [Вашей маме] Анне Яковлевне, все – от нас всех. Жду письма скоро, до 18 числа. 18-го еду в Киев.

19 ноября (1904 года*) Элла Эдуардовна сообщала из Киева в Луцк Волынской губернии, где остался муж Петр Павлович:

* Сей год подтверждается предыдущей открыткой, посланной мужу в Луцк, с киевским почтовым штемпелем от 15/XI 1904: «Милый мой! Пишу тебе два слова, чтобы ты не смущался моим безденежьем, его больше не существует, я только что получила от Роберта финансов <…>».

Сейчас пишу при самых неблагоприятных условиях, все киндеры на меня лезут. Работы много скопилось потому, что я на Робертовы финансы купила все необходимое для детей и теперь надо все это сшить. Я очень довольна, что Роберт прислал денег (200 руб.), а то я все боялась, что не хватит и экономила изо всех сил; кроме того, это мне все время гвоздило голову. Теперь я сто рублей положила в банк, чтобы пополнять ежемесячные дефициты, а сто оставила, чтобы дожить этот месяц и купить все необходимое.

Чтобы не оказаться пристрастной, я должна сознаться, что Р. не сам догадался, а мама ему написала от себя, чтобы он мне прислал денег. Он сделал это очень мило, прислал очень деликатное письмо. Теперь я могу даже купить себе краски – это будет рубля четыре стоить, но если бы ты знал, как мне нравится рисовать! Жаль только, что времени совсем нет: рисовать надо утром, а утром же надо и с Бобкой заниматься и гулять, и в кухню [ходить], и все [остальное].

Ты спрашиваешь, что я читаю, – да ничего, досадно даже смотреть на книги, никак до них не доберешься. Я кончаю Вальку спрашивать уроки в десятом часу [вечера], ну, прочтешь газету и засыпаешь, приходится спать идти.

Чувствую я себя очень хорошо, смущает меня только Бобка, которому никак нельзя подобрать <нрзб.> и который страшно балбесничает. За [бонной] Лидией Евсевьевной тоже «блох» много, но я смотрю на это как на необходимое зло. Жаль только, что Толя ее не любит. Сегодня утром он проснулся и лежит в кроватке, только она вошла, он замахал лапками и кричит: «посла, посла! досдость [(гадость?)]!», такой паршивец. Он говорит, что его папа «улетала Луцк». Тебе будет очень интересно его увидеть, такой умник, прямо на удивление.

<…> Вчера, пока мама сидела у нас, у нее от всех кладовок [во дворе] поотбивали замки; хорошо, что там почти ничего не было, только кое-какие мелочи француженки, ты забрал. У нас тоже воровство порядочное, так что у нас тридцать пять запоров на парадном.

Отмеченная в письме Эллы Эдуардовны Марии Петровне Коробко финансовая помощь брата, как, следует из других писем, не была единичной. Однако, буде он повнимательнее к сестре, мог бы и сам догадаться и запросить ее – не надо ли помочь материально. Из предыдущего письма мужу за 9 октября (1904 г.?):

Мама накупила детям платьев, так что эта сторона улажена. Но зимнее пальто Бобкино в очень печальном виде: материя вся разлазится, так что вата выпирает наружу, и у Толи еще нет шубы, а уже довольно прохладно, сегодня целый день было 3 градуса тепла. Финансов у меня 6 рублей (кроме, конечно, 40 [рублей] квартирных, которые отдам 15-го), но я возьму у мамы пока 10 руб., которые она дает для учительницы (ей платить 24-го), и таким образом надеюсь дотянуть. Присылать раньше не стоит, потому что тогда выйдешь из нормы, да и где бы ты взял?

Мама собирается написать Роберту, чтобы он мне прислал денег, я ей говорила, чтобы она этого не делала, но не знаю, послушается ли она. Конечно, это было бы очень хорошо, но только если б он сам догадался, просить я не хочу.

<…> У нас все обстоит благополучно. Валя скоро получит четвертные [отметки], я тебе их тут же пришлю. Бобка в общем ведет себя ничего и занимается, но иногда на него находят припадки балбесничества. Толька растет. Он мне теперь говорит: «Слусай, мама» или «мама, ды сюда». Укладывается спать и поет: «Тише мыши, Толя [с]пит». Бобка тоже поет чижика под аккомпанемент рояля, с большим блеском.

Из письма без даты (но все та же папка «Луцк»):

Одна сотня [рублей] Робертова уже ушла, и я даже не успела себе башмаков купить (т.е. остальное я оставила пополнить этот месяц), но есть еще другая [сотня]. Не забудь мне привезти Робертову карточку и свою – другую, мне эта не нравится.

Из письма от 26 января 1905 года мы можем узнать, что «Роберт опять в Берлине, прислал оттуда две открытки». А в письме без даты были такие переживания: «Я теперь боюсь за Роберта, он писал мне, что задержался до сих пор в Петербурге и страшно мерзнет в осеннем пальто. Болван, не может купить себе лишней шубы».

Речь идет о поездке в правление «Электрической Силы» сразу после командировки в Берлин (это опять же январь).

Из письма мужу за 31 марта 1905 года:

Сегодня мама получила письмо из Москвы, пишет бывшая гувернантка Классонов [Тимохович], что у них Катя больна скарлатиной, поэтому ее выписали и она теперь с Ваней и Таней живет в гостинице, а Соня живет у учительницы. Маленький [Павлик] остался дома, потому что Софья Ивановна не может бросить его кормить [грудью]. Это еще почище нашей кори [(у детей)].

Без даты, конец зимы 1904/05 года («Очень хорошая погода сегодня [в Киеве], 1 градус тепла, <…> у нас блины [на Масленицу] были хорошие»):

От Роберта получила печатное письмо о Бакинских беспорядках [(6–9 февраля)]; возмутительные беспорядки были вызваны полицией. Письмо немецкое, если хочешь, пришлю (или тебе его перевести?!), когда покажу публике.

Р. посылал в «Русские Ведомости» протест от имени инженеров, но его не напечатали и на телеграммы его не отвечают. Я думаю, что они не пропущены [цензурой]. Беспокоюсь я не напрасно, потому что он, конечно, не сидел смирно, а в самый разгар битвы ездил к губернатору требовать, чтобы тот прекратил резню или дал ему с рабочими вооружение, чтобы образовать милицию. Кроме того, он спасал на свой пароход семью какого-то Гукасова. У нас [в Киеве] настроение тоже тревожное, все ждут бунтов, толкуют о Варфоломеевой ночи для интеллигенции.

     

Открытка Э.Э. Александровой, посланная из Киева в Луцк 15 ноября 1904 г.

<…> Сегодня у Вали с Бобкой был турнир на полотенцах. Толя обыкновенно интересуется дракой, но сегодня он не здоров, поэтому сидит на «вуздусном» [(высоком, «воздушном»)] стуле, машет лапками и кричит: «Ви нехолосие, ви делетесь, ухозайте к цолту, вам поставят гладусник». Сегодня у него нет жару.

«Какой-то Гукасов» был известным армянским нефтепромышленником и членом правления акционерного общества «Электрическая сила» (а пароходом Р.Э. Классон, точнее общество «Электрическая сила», так и не смог обзавестись – петербургское правление решило, что это будет накладно). Всё же «беспорядки» в Баку в феврале 1905-го были вызваны не столько полицией, сколько армяно-азербайджанскими бойнями и «революционным движением» (см. очерк «Особенности Бакинского колорита»).

Из письма за 12 октября 1905 г. (все та же пачка «Луцк»): «Роберт после Нового года переводится в Москву. Он остается в том же обществе [(1886 года)], будет строить вторую центральную электрическую станцию в Москве. Получать будет 12 000 и [служебную] квартиру. Жалуется, что его прижали и что он обещал [еще поработать в Баку]. Он все время в Петербурге, в съезде нефтепромышленников, председателем технического общества».

В письме за 26 октября того же года Элла Эдуардовна описывала мужу «разгул демократии» после Высочайше пожалованных гражданских свобод:

В день [обнародования] манифеста [17 октября 1905 г.] я решила, что публика должна радоваться, и пошла с детьми посмотреть; по дороге встретили бабушку и пошли вместе. Стояли везде [государственные] флаги, но некоторые студенты их сбрасывали, что возбудило сильное негодование [двухлетнего] Толи. Вся встречная публика была украшена красными бантиками; это нам показалось странным, но все-таки пошли дальше. Возле театра уже ничего не было, и мы прошли на Фундуклеевскую, откуда смотрели, как по Крещатику двигалась громадная толпа с красными флагами. Хотели было пойти туда, но не решились и хорошо сделали, а [то] попали бы под пули. Потом начался погром, и тут уже мы три дня сидели безвылазно дома.

Я только выходила к воротам разговаривать с прохожими, причем вся местная братия – извощики, солдаты, рабочие – в один голос говорили, что губернатор разрешил три дня бить жидов. Выстрелы кругом так и трещали. Звук был такой, как будто комья падают на мостовую, а вперемешку с выстрелами – стук падающей мебели из окон и крики «ура». Стреляли везде, совсем близко от нас, на углу Рейтарской, на Стрелецкой и др.

Из газет ты знаешь подробности и, вероятно, слышал их от Смоличевой, я же расскажу тебе несколько фактов, переданных очевидцами. M-lle Оскерко бегала за громилами и уговаривала публику не расхищать вещей. Она говорила, что это были чудовища с налитыми кровью глазами, необыкновенно сильные. Этому можно поверить, глядя на разрушения. Даже железные шторы [(жалюзи)] на окнах и дверях магазинов порваны и висят клочьями как бумага.

Она рассказывала мне, как солдаты сторонились и давали дорогу громилам, а когда она просила их вступиться, они ей отвечали, что не приказано, что это делается с разрешения… На глазах одного знакомого студент подошел к громилам и сказал, что будет стрелять, если они не перестанут разбивать чью-то квартиру, и выстрелил в воздух. Солдаты тут же прокололи его тремя штыками. Анна Гр. тоже видела, как какой-то господин требовал прекращения безобразия, и был тут же убит выстрелом из револьвера.

Против мамы живет жид-мясоторговец, у него снимает комнату офицер, так он поставил трех солдат и сам выходил на крыльцо, когда приближались процессии или просто громилы, и махал им рукой, и хозяина не тронули. Отсюда ты можешь видеть, как мало нужно было, чтобы помешать всему этому ужасу. Но мешать никто не хотел: все делалось под охраной солдат и казаков, а иногда и с их помощью.

Дети в эти дни ужасно боялись. Тольке они так надоели, что он в субботу уже не выдержал, ушел в Валькину комнату и забаррикадировался там – привязал полотенцем дверь к кровати и никого не впускал туда. У меня ужасно расстроились нервы, и сейчас не могу писать, потому что дрожат руки. Дети ходят учиться, и я каждый день дрожу, пока они не вернутся.

В письме М.П. Коробко за 29 октября, из той же пачки «Коробко-Яснопольские», Элла Эдуардовна тревожилась за брата, а заодно описывала «предреволюционную обстановку» в Киеве (1905 год – вышел Высочайший манифест):

Дорогая моя Мария Петровна! Представляю себе, как Вам должно было быть ужасно не получать все это время газет и писем. В таком же положении был и Петр Павлович. Неизвестность хуже всего. Но и мы, хотя и получали газеты, и там – все, что делается тут, чувствовали себя не более блистательно. С самой пятницы 15-го, кажется, числа, когда начались забастовки, и до сего дня мы чувствовали себя отвратительно.

В пятницу я поотправляла детей в гимназию, а сама с Толей собралась к Катерине Петровне [Коробко-Яснопольской]. Выхожу – навстречу мне валят гимназисты и гимназистки – спрашиваю, по какому случаю, – говорят, распустили. Я сейчас же отправилась за Валькой и хорошо сделала, потому что она уже стояла на Больш. Владимирской улице в толпе и смотрела, как от Университета надвигается огромная толпа народа, останавливая и разбивая по пути конки. Забрали мы и Бобу из детского сада и ушли домой.

Остальные дни гуляли только по своим улицам. Наконец, вышел манифест. Тут я решила, что публика должна радоваться, и мы все пошли смотреть, как это будет. Развешаны были [государственные] флаги, но некоторые прохожие стаскивали их и бросали в грязь (чем вызвали сильное негодование Толи). Навстречу попадалась масса народа – все с красными бантиками. Дети возымели намерение тоже украситься таковыми, но я их остановила.

Ну, посмотрели мы издали на процессии с красными флагами и только успели убраться восвояси, как пошла пальба. А потом начался погром, при благосклонном участии войск и полиции. Это было ужасно, ужасно. Слышим выстрелы, слышим гром разрушения, и не только не можешь ничего сделать, но еще ждешь – не начнут ли тебя за компанию колотить.

Три дня мы сидели дома, в страхе; я выходила только к воротам – расспрашивать прохожих о том, что делается. Вы все события уже знаете из газет, так что я Вам рассказываю только, как на нас все это отражалось. Нельзя сказать, чтобы мы и теперь успокоились: на улицах как-то очень тревожно, настроение какое-то пороховое. А тут еще газеты, которые несут один ужас за другим. Как начитаешься их, так везде мерещится кровь и смерть. Что дальше будет?

Личные дела тоже не важны. Надежды на перевод П.П. [в Киев] тоже не оправдались. Как у Вас дела? <…>

Роберт после Нового года переедет в Москву, если его до тех пор не убьют там [(в Баку)]. С мамой вышла маленькая перепалка, во время которой я ей выложила, что знаю ее разговоры с Софьей Ивановной. Она страшно возмутилась и говорит, что та все выдумала, и что-то ей написала по этому поводу.

Илья Репин. Манифестация 17 [18?] октября 1905 г. в Петербурге. 1907 г.

«Выдумки» жены Роберта Софьи Ивановны касались, скорее всего, измен мужа в Баку, узнав о которых, она рассталась с ним еще в 1904-м (см. очерк «Особенности Бакинского колорита»).

В письме от 2 ноября мужу в Луцк описывалось уже «некоторое успокоение» в Киеве:

Вчера вечером пронесся слух, будто Витте убит. Я сегодня в 10 ч [утра] побежала к маме узнать, правда ли, и в это время пришел некто и принес твою посылку. Вероятно, это был Слесаревский, и мне ужасно досадно, что я его не видела, я бы его расспросила о тебе. Посылку я всю перерыла и не нашла ни слова [от тебя]. Дети очень обрадовались конфетам, это им теперь в диковинку, т.к. я им никогда их не покупаю.

<…> Не могу сказать, чтобы у нас все уже было спокойно. На улицах как-то неприятно и тревожно; на каждом шагу попадаются субъекты с богомерзкими физиономиями – прежде их что-то незаметно было, все они о чем-то совещаются и наводят оторопь на прохожих. Но общественные дела начинают входить в колею, и для меня опять на первый план выдвигается вопрос о твоем переводе [в Киев].<…>

Из письма за 12 января (1906-го?):

Вчера почталион приносил посылку от Роберта, но меня не было, и он ее унес. Р. пишет, что не может выехать из Баку, т.к. его преемники разбежались, испугавшись рабочих. Он, между тем, ликвидировал дела и сидит теперь в гостинице. Ему рабочие поднесли великолепный портфель с золотыми подписями, а он им – волшебный фонарь для чтения. Я хочу ему нарисовать тоже такую штуку для газет, как у тебя, только другой рисунок. Как ты думаешь? Или что-нибудь другое?

Элла Эдуардовна умерла довольно рано – в тридцать пять лет. Однако успела родить, как мы уже видели, троих детей: дочь Валерию (Вальку), сына Бориса (Бобку) и весьма перспективного наследника – упоминавшегося выше Анатолия (Толюна), будущего крупного советского ученого и президента Академии наук СССР.

Из письма Марии Петровне Коробко про роды последнего (от 7 марта 1903 г., пачка «Коробко-Яснопольские»):

Я уже давно встала [после родов], даже понемногу гуляю в саду, но еще далеко не поправилась, и вид у меня совсем неприличный для живого человека.

Роды были возмутительные: прежние продолжались 8 часов, но боль прерывалась, так что можно было отдохнуть и прийти в себя, а тут в 2 часа ночи началась сразу страшная боль и, ни на секунду не переставая и все усиливаясь, продолжалась до 5 часов, когда я уже прямо стала думать, что я в ад попала. Это было что-то нечеловеческое, у меня волосы на голове поднимались от ужаса. Противно даже говорить. Ребенок крупный, а за месяц очень вырос и поправился. Звать его, вероятно, будут Анатолием. Итак, на днях жду от Вас ответа [о Вашем возможном приезде на крестины], пока простите, что больше не пишу, очень еще слаба.

И про хороший аппетит, а также про блестящие перспективы наследника и неудовольствие мужа работой в Луцке (письмо от 5 февраля 1904 г.):

Толюшке через каждые три часа надо варить кашу да пичкать его, спасибо хоть – не отказывается, каждый раз по полной супной тарелке съедает. Я его бросила кормить [грудью] с неделю [назад], сам не пожелал, мало ему, должно быть, было.

Он пока доставляет нам много удовольствия, такой забавный. Ему теперь 11 месяцев, он ползает по комнате и когда находит, за что придержаться, встает на ноги; если держать за руки, ходит очень быстро, вероятно, к году будет самостоятельно ходить. Очень здоровый, толстый и солидный мальчишка, кажется, не глупый будет, но в другом роде, чем Бобка.

П.П. очень много занимается, по целым дням не встает [от стола] – пишет; но работа его не так удовлетворяет, как прежняя. Мы все мечтаем выбраться отсюда [(из Луцка)], очень уж противный край. <…> П.П. настолько здесь не нравится, что он в минуты трудные готов даже перейти в Киев, в мировые судьи. Но я этого шага не одобряю, главным образом, потому что деятельность мирового судьи в большом городе совсем не то, что сельская.

Старшая дочь Эдуарда Классона – Иоганна – с 1880-х жила в Женеве, где она окончила медицинский факультет местного университета. Рукописные воспоминания Эмилии Альбертовны Коротневой (урожд. Эберг, 1861–1929), чья семья какое-то время снимала квартиру в доме Анны Карловны, проливают некоторый свет на причины скоропалительного отъезда Иоганны из Киева и, возможно, на обстоятельства ее студенческой жизни впроголодь:

Я должна была с осени [1878 г.] поступить в тот же пансион Криницкой в Киеве, состоявший как интернат при Фундуклеевской гимназии, в котором училась [моя старшая сестра] Юля. <…> Квартира у Классон [на Бульварной ул.? – М.К.], действительно, за лето освободилась и нас ожидала. <…> Устроились мы быстро, все наше имущество уже год стояло в сарае у Анны Карловны. Кое-что и пропало. Но с этим уже приходилось мириться при наших постоянных переездах.

<…> Еще весной [1879 г.], когда было решено, что моя семья на эту зиму в Киев [из Рыльска] не переедет, я подумывала на этот последний гимназический год поступить в пансион, чтобы не отвлекаться от занятий ничем посторонним. К тому же и в семье Анны Карловны начались недоразумения между нею и подросшей Иоганной.

<…> И я приехала прямо в пансион Криницкой. <…> Пансионская жизнь текла тихо и размеренно. По воскресеньям и праздникам я бывала у Анны Карловны, изредка с нею же бывала и в театре. (ф. 136 отдела рукописей РГБ, д. 7, ед. хранения 1–2)

Что касается пропажи самоваров и скатертей с салфетками семейства Эбергов из запертого сарая А.К. Классон, то грешили на местного дворника, но неблаговидную историю эту, похоже, замяли, тем более что пропало далеко не все из имущества семейства, приехавшего из Рыльска.

А вот «недоразумения» между матерью и «подросшей Иоганной» привели, скорее всего, к тому, что непокорная дочь вскоре уехала в Женеву. По-видимому, она во время учебы материальной помощи от А.К. Классон не получала, в отличие от сына Роберта, когда тот подрос и поступил в С.-Петербургский технологический.

Муж Иоганны Эдуардовны, итальянец Гектор Кристиани, тоже учился в Женевском университете, стал профессором медицины и директором университетского института гигиены. Зинаида Николаевна Мотовилова-Некрасова вспоминала, что они очень нуждались во время студенчества и ходили на лекции поочередно, так как у них было лишь одно пальто на двоих.

Дочь Кристиани – Лили (по-взрослому – Лилиан?) – в начале 1910-х, перед самой войной, гостила в Киеве у бабушки, где выучила только одно русское слово – «извощик» (чтобы нанимать конный экипаж при своих перемещениях по городу).

Судя по сохранившимся любительским фото (на которых, в том числе, запечатлены киевляне Анна Карловна, Валерия Петровна и ее брат Анатолий, лет десяти) она приехала вместе с родителями. Лили вышла затем замуж за швейцарца Артюса, сотрудника Бюро труда тогдашней Лиги наций. У них были две дочери – Попи и Жаки и сын Жан-Жак.

Как вспоминала своего рода семейный летописец С.Н. Мотовилова, ее матери Алине Антоновне после большевистского переворота удалось дважды побывать в 1920-х за «железным занавесом», чтобы встретиться со своей дочерью Верой в Лозанне. И в одну из ее побывок Кристиани (он, жена и, кажется, дочка) приезжали на своем автомобиле из Женевы, чтобы повидать родственницу.

Правда, как утверждала Софья Николаевна: «Кристиани приезжали к маминой подруге-докторше [M-elle Broye], где и видели маму. Мне кажется, [моя сестра] Вера не захотела их принять из глупой гордости, слишком просто жила».

Эта, киевская, ветвь Мотовиловых позиционировалась следующим образом по отношению к Р.Э. и С.И. Классонам: мужем Алины Антоновны был Николай Иванович Мотовилов, брат Софьи Ивановны, у А.А. и Н.А. Мотовиловых выросли три дочери – Зинаида, Софья и Вера. Зинаида Николаевна вышла замуж за банковского деятеля Платона Федосеевича Некрасова, Софья Николаевна осталась «старой девой», а на Вере Николаевне женился российский левый эсер, эмигрировавший из России и ставший затем профессором геологии Лозаннского университета, Николай Алексеевич Ульянов. Обо всех них еще будет немало рассказано.

Анна Карловна, Иоганна Классон-Кристиани и ее дочь Лили, Киев

Гектор Кристиани с Толей Александровым, Киев

Толя Александров с сестрой Валерией и кузиной Лили, Киев

Единственное сохранившееся в России фото с сыном Лили Жан-Жаком (на фото также – Попи, Жаки и их гувернантка) фото И.Р. Классона?

Супруги Кристиани с внучками Попи и Жаки, Женева, 1920-е (фото И.Р. Классона?)

Овдовев, госпожа Классон жила в Киеве не только на небольшие доходы от сдачи комнат в наем, но и на дивиденды от оставленных ей покойным мужем акций Общества сахарных заводов (косвенно можно вычислить, что их имелось на 3 тыс. руб.). Прибыли были настолько значительными, что в 1910-х старым акционерам выдавались, кроме дивидендов, дополнительно новые акции. Из письма Эллы Эдуардовны мужу в Луцк от 19 февраля 1905 года: «Бабушка получила хорошие проценты и купила всю летнюю обмундировку для детей и меня. Теперь надо еще купить Бобке пальто и шляпу, и тогда все». И за февраль 1906-го: «Мама с сахарных акций получила в этом году 30% [(дивидендов за 1905-й)], т.е. 900 руб., и по этому случаю накупила мне сегодня у Ильяша [(в магазине тканей на Крещатике)] всяких детских причиндалов на 32 руб.»

Однако в 1890-х дивиденды бывали еще значительнее, о чем свидетельствует публикация в газете «Новое время» за 18 февраля 1894 г.:

Среди газет и журналов. По мнению весьма сведущего киевского корреспондента «Биржевых Ведомостей», общий синдикат сахарозаводчиков не состоится. <…> Тем не менее, сахарозаводчики не унывают, так как дела их идут прямо блистательно.

«Я помню, – рассказывает корреспондент, – в какое удивление пришла печать, когда опубликовано было, что сахарозаводческое товарищество братьев Терещенко получило за помянутую кампанию 38 проц. дивиденда. Однако же, теперь оказывается, что дивиденд этот вовсе не так уж велик, чтобы возбуждать удивление. В данный момент опубликованы несколько лучшие дивиденды.

Так, Строгановское товарищество получило 55½ проц. на складочный капитал, а товарищество «Городок» – 53⅓ процента. Два таких удачных года – и все предприятие окупится с барышом. <…>» К дивидендам сахарозаводчиков несколько подходят разве что дивиденды фабрикантов шерстяных изделий, например, товарищества Торнтона, помечавшиеся в отчетах сорока процентами. Вообще не могут жаловаться на плохие дела наши крупные фабриканты и заводчики.

Анна Карловна вскоре после смерти Эдуарда Эрнестовича вышла замуж во второй раз – за некоего Ахонина – и взяла его фамилию (тем не менее, на сохранившихся фото «некий Ахонин» выглядит весьма благообразно, с окладистой седеющей бородой).

«Вторая молодость» Анны Карловны, Киев (фото из архива Александровых)

Второй муж Анны Карловны, некий Ахонин, Киев (фото из архива Александровых)

У Ивана Классона сложилось мнение, что в 1900-х этого Ахонина уже не было в живых (и таковой не числится в «пионерской» адресно-справочной книге «Весь Киев – 1899», а домовладелицей «родового дома» по Софийской ул., 12 по-видимому давно уже была Прасковья Николаевна Павлова).

Тем не менее, согласно адресно-справочной книге «Весь Киев – 1911», на Софийской ул., 25 (владение Екатерины Христиновны Вагнер), все же проживала «Ахонина Ан[на] Карп[овна]». Похоже, она давно «переехала по соседству» (причем через проживание какое-то время в собственном доме на Бульварной ул. и в д. 12 на Малой Владимирской в 1906-м) из д. 12 по Софийской ул., сменившего ряд владельцев и принадлежавшего в 1911 году присяжному поверенному Соломону Исааковичу Доброву. Будем кстати считать, что редакторы справочника ненароком «украинизировали» Анну Карловну! Правда, в издании «Весь Киев – 1913» они «исправились» и вернули А.К. Ахониной исконное отчество.

Бабушка Анна Карловна периодически гостила у Классонов, отдыхавших в Карлсбаде*, и даже пару раз приезжала на «Электропередачу» под Павловым-Посадом – в 1910-х. Когда она не появлялась у сына и внуков летом, Роберт навещал мать в Киеве, по дороге в свой отпуск за границу. А.К. Классон умерла в январе 1918-го – в самом начале боев за Киев, во время перерастания войны с немцами в гражданскую.

* Карлсбад (соврем. название Пумпури) – курорт на Рижском взморье.

Красавец Цепной мост, взорванный поляками при отступлении из Киева в 1920-м

Гражданская война и утвердившаяся затем власть большевиков прошлись тяжелым катком по киевским Александровым и Мотовиловым.

Приведем здесь фрагмент воспоминаний И.Р. Классона, которые он задумал как дополнение к книге М.О. Каменецкого «Р.Э. Классон», этот текст во многом перекликается с вышеприведенным, но кое в чем и дополняет его:

Мои дед и бабушка со стороны отца

Мой дед Эдуард Эрнестович Классон (1829–1875) – швед по происхождению, русский подданный – учился в Дерптском университете, защитил там диссертацию на степень магистра (тогда первая ученая степень) фармации в 1855 году*, переехал в Киев, где учился медицине, получил степень лекаря, остался при университете и занимался частной врачебной практикой. Он женился на Анне Карловне Вебер, старшей дочери дрезденского фабриканта, работавшей в России гувернанткой, – учила детей немецкому и французскому языкам. Этим языкам она учила и своих трех детей: Иоганну, Роберта и Эллу.

* В Дерптском университете преподавание велось на немецком, диссертации писались по-латыни или по-немецки. Диссертация Э.Э. Классона – о серных соединениях сурьмы – на немецком. Гос. библ. СССР им. Ленина, шифр H 739/31. – Примеч. И.Р. Классона

Сейчас находится в Отделе газет РГБ в Химках – Примеч. М.И. Классона

У Эдуарда Эрнестовича было больное сердце, и он умер 46-ти лет, когда Роберту было 7 лет.* После смерти мужа Анна Карловна сдавала комнаты жильцам. Один из них служил учителем Первой киевской гимназии, и это было единственной причиной, что мать отдала Роберта в эту гимназию, которая была классической, т.е. с двумя древними языками – греческим и латинским.**

* Роберт родился в Киеве 31 января ст. стиля (12 февраля нов. стиля). – Примеч. И.Р. Классона

С 1.3.1900 г. разница между нов. и ст. стилем стала составлять 13 дней, поэтому сейчас, как мы уже указывали, отмечать годовщину рождения Р.Э. Классона вроде бы более правильно 13 февраля по нов. стилю (см. напр. ricolor.org/history/kalend/5/)! – Примеч. М.И. Классона

** Если это знакомый А.К. Классон – Брандт, то сия легенда, как мы уже видели, не подтверждается: в списке учителей, надзирателей, классных наставников Первой киевской гимназии Брандт не числится (см. Приложение «Киевская Первая гимназия»).

Другой жилец, Петр Павлович Александров женился на младшей дочери Анны Карловны Элле. У них родились дочь Валерия и сыновья Борис и Анатолий. Элла Эдуардовна умерла в 1907 году 37-ми лет.

Анна Карловна носила фамилию своего второго мужа – Ахонина. Когда бабушка в 1900-х годах приезжала к нам на Рижское взморье, Ахонина, по-видимому, уже не было в живых. Анна Карловна с детьми жила на оставленные ей Эдуардом Эрнестовичем накопления в форме акций Общества сахарных заводов. Прибыли были настолько значительными, что в 1910-х годах, кроме дивиденда на акции, старым акционерам выдавались дополнительные новые акции. Анна Карловна хорошо знала счет деньгам и приучала к этому и детей. Роберт и его младшая сестра должны были дома говорить только по-французски и получали за это по двугривенному в неделю.

Роберт Эдуардович взрослым свободно говорил и читал по-французски (например, Александра Дюма-отца, Мопассана, Бурже)***.

*** Александр Дюма-отец и Мопассан известны и сейчас, а вот полузабытый ныне Бурже, оказывается, был тоже весьма популярен в свое время:

Бурже, Шарль Жозеф Поль (1852-1935), французский писатель. Впервые привлек к себе внимание «Очерками современной психологии» (1893) и «Новыми очерками современной психологии» (1895), в которых возлагал на Стендаля, Тэна и Ренана ответственность за моральное падение и пессимизм своего поколения. Впрочем, первые его романы, в том числе «Мучительная загадка» (1885) и «Андре Корнелис» (1887), написаны именно под влиянием Тэна. Бурже порвал с Тэном уже в романе «Ученик» (1889) – предостережении об опасности материалистических и детерминистских воззрений. Все последующие книги Бурже обличали те или иные социальные недуги: космополитизм в «Космополисе» (1893), перескакивание через несколько ступенек социальной лестницы в «Этапе» (1902), разрушение семьи в «Разводе» (1904). Бурже отстаивал католические взгляды на общество; его религиозные воззрения выразились в романах «Бес в ребро» (1914) и «Смысл смерти» (1915). – Из Интернета

Мама обещала Роберту охотничье ружье, если он кончит гимназию с серебряной медалью, что и было выполнено [обеими «высокими сторонами»]. В годы учения Роберта в Петербургском технологическом институте он получал от матери 30 рублей в месяц, что тогда было вполне довольно для студента. Когда Роберт начал порядочно зарабатывать, мать предъявила ему счет на затраты на него за время учения, и он его оплатил.

Старшая сестра – Иоганна Эдуардовна (1864 – ? [не ранее середины 1930-х]) с 1880-х годов жила в Женеве, где окончила медицинский факультет. Ее муж, итальянец по происхождению, Гектор Кристиани тоже учился в Женевском университете, стал его профессором и директором его Института гигиены. Их дочь Лили вышла замуж за швейцарца Артюса, сотрудника Бюро труда Лиги наций. У них было две дочери и сын Жан-Жак.

Анна Карловна до конца жизни плохо знала русский язык. Она всегда говорила с нами, детьми, по-немецки, и я как-то не представлял себе, говорит ли она по-русски. Но уже в 1960-х годах бывший секретарь моего отца (мы встречались в архивной секции Совета старейших энергетиков Минэнерго СССР), Василий Александрович Бреннер, рассказал мне, как он был поражен, когда в 1913 году зашел в Москве к приехавшему с «Электропередачи» вместе со своей матерью и заболевшему по дороге в автомобиле Роберту Эдуардовичу и не мог объясниться с Анной Карловной, т.к. она не понимала по-русски, а он, Бреннер, по-немецки. Я здесь должен пояснить, что в те предвоенные годы у Роберта Эдуардовича, кроме русского секретаря и русской стенографистки Зинаиды Васильевны Шеиной, был еще и немецкий секретарь-стенографист Зислак.

Я помню, бабушка со своей киевской внучкой Валей (Валерией) Александровой (ровесницей нашей сестры Сони) гостила у нас летом 1904 или 1905-го на даче в Карлсбаде на Рижском взморье. Соня навестила бабушку в Киеве в начале лета 1911 года.

Рассказывали, что к Анне Карловне в Киев приезжала из Женевы Лили – дочь Иоганны, и что Лили в Киеве научилась только одному русскому слову – «извозчик». Это могло быть тоже в начале 1910-х годов – до Первой мировой войны. Потом бабушка приезжала к нам на «Электропередачу» летом 1913 и 1915 годов. У меня сохранился фильм, снятый в саду Дома Правления оператором, приезжавшим с Н.И. Зауэром для съемки электростанции и торфяных разработок, – проходят и проезжают бабушка, няня, учительница-француженка, кучер Влас, брат Павел на осле и я на лошади.

В 1913 году бабушка говорила с нами, детьми, по-немецки (ведь нас с 1904-го учила немецкому жившая у нас с перерывом до 1907 года фройлайн Пелло из Пернова, ныне Пярну, а в 1910–12 годах нам давали уроки немецкого немцы братья Вайкерты). Но в 1915-м – шла Первая мировая война – бабушка из патриотизма говорила по-французски не только с нашей учительницей-француженкой, но и с нами, детьми. В то лето бабушка впервые и вдруг сказала нам, что ее муж и наш дед Эдуард Эрнестович Классон был шведом! А ведь мы, еще живя летом 1907-го в Ловизе – в части Финляндии, населенной преимущественно шведами, – замечали там много Иохансонов и других фамилий с окончанием на «сон» (сын – по-шведски). В дерптской диссертации Э.Э. Классона его фамилия написана с немецким окончанием -sohn, а не шведским -son. Так что Э.Э. Классон был не обрусевший немец, а очень онемечившийся швед!

Когда бабушка не приезжала к нам летом, отец иногда навещал ее в Киеве, по дороге в свой отпуск за границу. Но, в общем, они не были близки, например, она совсем не представляла себе состояние его здоровья – десятилетиями длившуюся грудную жабу (ныне – стенокардия). Она ничего не знала о его личной жизни.

В 1913 или 1915 году, когда Анна Карловна по дороге на «Электропередачу» (или обратно) прожила несколько дней в Москве, у нее были в гостях ее знакомые киевские немки, и она предложила нашему отцу жениться на одной из них, крайне не интересной пожилой немке. Я думаю, что он не говорил своей матери о его давней и почти официальной связи с Евгенией Николаевной Виноградовой, урожденной Сомчевской (1875–1952).

Незнание Анной Карловной русского языка, ее слабый духовный контакт с сыном, а может быть, и с дочерьми, наводят на мысль, что свои выдающиеся способности Роберт Эдуардович, его старшая дочь Софья и внук Анны Карловны Анатолий Петрович Александров – унаследовали главным образом от Э.Э. Классона.

И напротив, очень слабые способности, хотя иногда и в сочетании с большой энергией и живостью характера, ряда внуков и правнуков Анны Карловны в нашей семье – может быть, наследственность от нее.*

* Здесь И.Р. Классон лишь намекает на кого-то из родственников, но, не желая обидеть их, не приводит конкретных Ф.И.О. Дочь Лили своей тетки Иоганны (внучку А.К. Вебер-Классон) Иван Робертович знал в основном понаслышке. Детей тети Эллы – лучше, но они выросли вполне достойными людьми, а Анатолий Петрович даже стал выдающимся ученым. Остаются брат Павел и сестры самого И.Р. Классона и их дети... Здесь мы можем указать определенно лишь на сыновей сестры Татьяны Робертовны – Даниила и Семена Свенчанских. В очерке «Классонята. Родственники Гарденины» приводится сюжет о том, что старший Даниил (правнук А.К. Вебер-Классон), вернувшись с войны, убил «по живости характера» младшего брата Семена – из-за продовольственных карточек? – и отсидел 10 лет.

Была еще с «очень живым характером» Елена Александровна Игнатович, выпрашивавшая у родственников и даже у академика А.В. Винтера «матпомощь», но она приходилась внучкой А.И. Мотовиловой и М.Д. Гельшерту, поэтому не могла быть прямым потомком А.К. Вебер-Классон.

Как важно при вступлении в брак обращать внимание на возможную наследственность!**

** Выводы моего отца по наследованию выдающихся достоинств от Эдуарда Эрнестовича и слабых способностей – от Анны Карловны достаточно спорны, поскольку на 70–80% талантливость физически и психически здорового человека зависит от качества его воспитания в семье и вырабатываемых затем им самим черт характера: целеустремленность, заряженность на карьеру, постоянные тренировка интеллекта и пополнение знаний и т.д. (и лишь на 20–30% от генов). Анна Карловна привила детям, по крайней мере, усидчивость в учебе, пусть и за счет применения «денежно-материального стимула». А Эдуард Эрнестович, хотя и был весьма эрудированным фармацевтом, не оставил заметного следа во врачебных науках, тем не менее, почтительная память о нем могла благотворно запечатлеться в душах детей. – Примеч. М.И. Классона

«Благодаря сознанию, человек, кроме физических черт, записанных в его генетической программе, из поколения в поколение стал передавать опыт, который люди приобретали в труде, в общении друг с другом, в борьбе с силами природы, в своих размышлениях над тайнами мира. Эта передача опыта не записана в его генах, она осуществляется благодаря прямому общению поколений, через воспитание детей. Воспитание, наряду с генетической программой, тоже своя особая программа, это эстафета сознательной жизни людей всех поколений, но это тоже программа для развития личности. В результате социальное и генетическое наследование, сливаясь воедино, ведут развитие личности. Уникальность генетических программ и неповторимость трудноуловимых черт воспитания и самовоспитания создают такие условия, что каждый человек развивается в неповторимую личность». – Академик-генетик Н.П. Дубинин. Вечное движение, 1973

Дадим еще фрагмент из воспоминаний И.Р. Классона «Софья Ивановна Классон с детьми в Москве в 1903–09 годах»:

В 1907-м отец получил известие о смерти его младшей сестры Эллы, а потом нам прислали из Киева настенную нотницу, собственноручно художественно расписанную тетей Эллой по шелку. Она висела у нас рядом с пианино в гостиной.***

*** Здесь нотница – красивый чехол для хранения нот. Скорее всего, Р.Э. Классон получил известие о смерти своей сестры в 1906-м, поскольку она скончалась 6 марта этого года (см., например, «Киевлянин» от 7 марта 1906 г.).

После смерти Эллы Эдуардовны Петр Павлович Александров жил вдовцом с тремя малолетними детьми на Мало-Владимирской ул., 21 (к 1911 г. переехал в д. 10), и в мае 1906 г., после долгожданного перевода из Луцка, стал служить членом Киевского окружного суда. Теща Анна Карловна в 1906-м жила по соседству на Мало-Владимирской ул., 12, а к 1911-му перебралась на Софиевскую ул., 25.

Возможно, что как раз об этой нотнице шла речь в письме Эллы Эдуардовны мужу Петру Павловичу в Луцк (от 15 февраля 1906 года):

Я рисую для Роберта очень красивую ветку кактуса с красным цветком, давно начала, но все это время не могла ничего делать. А про картину я тебе писала, что она готова и висит в рамке над пианино. Леонид [Николаевич Яснопольский] и в ней находил недостатки, но это глупости, картина очень хороша – все это находят.

Автор текста: М.И. Классон, внук Р.Э. Классона